Дело неумолимо двигалось к зиме. За окнами общежития, где ютились Влад и Серж, Иркутск уже примерял осенний наряд, невеселый и влажный. Тополя и липы, еще недавно пылающие золотом и зеленью, теперь стояли понуро, сбрасывая последнюю листву под настойчивым напором ветра с Байкала. Воздух прозрачен и колок, им больно дышать по утрам. Влад, стоя у маленького запотевшего окошка, смотрел, как дым из труб соседних домов стелется низко и густо, будто цепляется за землю, не в силах подняться в ледяную высь. Он знал. Знать – это было мало. Он чувствовал костями, помнил кожей те декабрьские, январские, февральские морозы, что в Иркутске не просто холодают, а «выжимают» жизнь, превращая выдох в ледяную пыль, а улицы – в белые, безмолвные коридоры смерти под сорокаградусным небом. Знание это было тяжким камнем на душе.
Серж, его друг из теплого Краснодара, где зима – это легкий насморк природы, этого понимать отказывался. Он сидел на почти развалившимся стуле и сосредоточенно чистил свои единственные приличные ботинки ваксой, доставшейся бог весть откуда. На лице – спокойствие, почти благодушие.
— Опять за окном завис? — спросил Серж, не отрываясь от ботинка. — Морозишься, а там ветер. Закрой форточку, дует.
Влад обернулся, его лицо было напряжено.
— Не дует, Серж. Веет. Пока веет. А скоро задует так, что форточка не спасет. Ты хоть представляешь, что такое минус сорок? Это не просто «ой, холодно». Это когда металл к коже прилипает. Когда дыхание замерзает решеткой на шарфе. Когда выйти на пять минут – уже подвиг. И это не день, не два… Месяцы, Серж! Месяцы!
Серж отложил щетку, посмотрел на Влада с легким недоумением.
— Ну, знаешь…. Люди же живут как-то? Миллионы! Не замерзают. У нас есть крыша над головой, работа. Аванс получили – небось, первый раз за два месяца по-человечьи поели. Живот не сосет. А ты опять про морозы. Нашел о чем переживать. Одежду какую-нибудь стянем, валенки…. Обживемся.
— «Стянем»? — Влад горько усмехнулся, подошел к своей койке, сел на скрипящие пружины. — Ты посмотри на нас, Серж! На что мы похожи? Рабочие штаны, телогрейки, которые на помойке нашли, да эти… — он мотнул головой в сторону Сержа с его ботинками, — единственные «цивильные» ботинки. Где мы «стянем» полушубки, валенки, шапки-ушанки? На одну зарплату? Да мы на хлеб с салом еле наскребем! И это если повезет, а не сократят.
Он помолчал, глядя на голые, обшарпанные стены общежития. Пахло сыростью, дешевым табаком и чем-то затхлым.
— Надо что-то предпринимать, Серж. Пока не поздно. Либо закупаться – но это фантастика. Либо…. Либо перебираться. Куда-нибудь. Туда, где земля зимой не каменеет. На юг.
Слово «юг» повисло в воздухе. Мысль о возвращении домой, в родной город, который они покинули с такими надеждами, даже не возникала. Это было невозможно. Невыносимо стыдно. Письма домой Влад писал регулярно, аккуратным почерком на дешевых листах из школьной тетради. Писал, что не прошел по конкурсу в местный вуз (полная правда, вот только конкурс этот был лишь в их воображении), что решил остаться в Иркутске на год, поработать (правда), походить на курсы подготовки (чистейшая ложь). «Все в порядке, мам, не волнуйся. Деньги есть, живу нормально. Все под контролем». Каждое слово было ножом, но писать иначе он не мог. Такие же успокаивающие, лживые письма писал домой и Серж. Они создавали параллельную, благополучную реальность для тех, кто ждал их там, в тепле.