Жизнь, правда, налаживалась. Чуть-чуть. Получили аванс – смешные деньги, но хватило на хлеб, картошку, дешевую колбасу и пачку «Беломора». Острая, грызущая живот тоска от постоянного голода отступила, ушла на второй план, уступив место другим, не менее грозным проблемам. Главной, из которых, была неотвратимо приближавшаяся зима. Она чувствовалась во всем: в хрусте первого утреннего льдка под ногой, в стальном отблеске подмерзших луж, в коротком, жалком дне, который крался по небу, словно вор. Серж, сытый и обнадеженный авансом и относительной стабильностью, продолжал относиться к угрозе с инфантильным легкомыслием. Он болтал о том, как согреются в бараке, о возможной премии, о девчонках из конторы. Его беспечность злила Влада, но уже не удивляла. Краснодарское солнце, видимо, навсегда выжгло в Серже инстинкт самосохранения перед сибирской зимой.
И Влад стал думать всерьез. Думать о бегстве. О теплых краях. О солнце, которое греет, а не слепит ледяным блеском. Мысль о переезде, сначала смутная и пугающая, крепла с каждым днем, с каждым новым порывом студеного ветра. Но для бегства нужны были деньги. И не малые. Нужен был билет, хоть какой-то запас на первое время. Зарплата уходила на еду и самые необходимые мелочи. Надо было искать ресурсы внутри себя. Вернее, внутри своего скудного имущества.
В одно воскресное утро, когда серое небо едва светлело на востоке, а на земле лежал хрустящий иней, Влад встал раньше всех. Он долго копался в своем углу, вытаскивая вещи, аккуратно сложенные на дне старого чемодана. Новые рубашки, купленные еще дома в предвкушении студенческой жизни – одна в тонкую голубую полоску, другая белоснежная. Два галстука – скромный синий и праздничный, с едва заметным узором. Запасные туфли, почти не ношеные, с блестящими носками. Сам чемодан, добротный, кожзаменитель, с хромированными замками – символ отъезда, надежд. Все это было ему сейчас не просто не нужно – это было опасно. Это был балласт, который мог стоить жизни. Он аккуратно сложил вещи в большую авоську, взвалил чемодан на плечо и, не разбудив Сержа, который сладко посапывал, ушел.
Рынок уже гудел, как разбуженный улей. Пахло дымом, жареными семечками, влажной землей от привезенных овощей, дешевым парфюмом и немытыми телами. Влад нашел относительно свободное место у забора, расстелил кусок старой газеты и стал выкладывать свой товар. Рубашки он развесил на гвозде, торчащем из забора. Туфли поставил рядом. Чемодан открыл, демонстрируя его добротность. Галстуки аккуратно разложил сверху. Он чувствовал себя неловко. Не торговцем. Перебежчиком, продающим прошлое ради будущего.
Торговался он отчаянно, сжав зубы. Каждая копейка была на вес жизни. Голубая рубашка ушла к щеголеватому мужичку, пахнущему самогоном. Белая – к пожилой женщине, видимо, для сына или внука. К синему галстуку приценивался студент, но так и не купил. Праздничный – увел какой-то дед, явно для редких выездов «в люди». Туфли долго мерил угрюмый парень, но в итоге сторговался за полцены. Влад спорил, но взял – лучше хоть что-то, чем ничего. Чемодан купила бойкая бабка-перекупщица, сразу заломив смехотворную цену. Влад, чувствуя, что силы на исходе, согласился. Она тут же сунула его под прилавок, наверное, чтобы перепродать втридорога.
Когда авоська опустела, а в кармане зашуршали мятые купюры, и звякнула мелочь, Влад почувствовал странную пустоту. И облегчение. Он остался с тем, что было на нем: с поношенной кожаной курткой, грубыми рабочими ботинками, протертыми на коленях штанами. В спортивной сумке из дешевого дерматина, которая теперь заменяла чемодан, лежало немного белья, пара носков, бритвенный станок, потрепанный блокнот и главное сокровище – старый, зачитанный до дыр «Справочник железных дорог СССР». Остальное все было продано. Обменяно на призрачный шанс.
Он купил у старушки на краю рынка кусок еще теплого, душистого хлеба и бутылку шипучки «Буратино». Поел, стоя, опершись о холодный кирпич забора. Хлеб казался невероятно вкусным. Пахло свободой. Деньги в кармане шелестели обещанием.
А потом случилось то, что окончательно развело их пути. Им дали место в общежитии. Не в шикарном, конечно, а в старом, панельном, с длинными темными коридорами, и общим душем на этаже. Но это была своя комната! Пусть на двоих, пусть с побитыми столами и скрипучими кроватями, но своя! С окном, дверью, которую можно закрыть. Серж ликовал.