— Как бы я хотел, чтобы они поторопились с этим проклятым разводом!
Тото встала на колени на кровати и обвила его шею руками.
— О, милый, милый, я расстроила тебя? Я пошутила: мне все равно, что я такое, лишь бы я была твоя!
— Но мне не все равно, — угрюмо процедил сквозь зубы Ник, — совсем не все равно. Я не могу примириться с тем, что нам надо прятаться по углам, раздумывать, куда бы пойти, чтобы не натолкнуться на знакомых. Жизнь должна развертываться перед тобой широкая, свободная, а я испортил ее.
— Не надо, не надо, не надо! — вскрикнула Тото, пряча лицо у него на груди. — Ты пятнаешь наши дорогие-дорогие часы такими речами. Да это и неправда.
— Нет, правда, — проворчал Ник, уныло глядя на игру солнечных пятен. — Твоя мать вернулась в Лондон. Она непременно разыщет тебя. Что — ял ей скажешь?
— Правду, — небрежно отозвалась Тото. — А почему нет? Мать в счет не идет. Она никогда обо мне не заботилась.
Ник вдруг освободился из ее объятий.
— Да, я сам так думаю, — мрачно согласился он. — Знаю, каждый рад свалить вину на другого, когда сам виноват!
Тото присела на корточки.
— Ник, в чем дело?
Он не обернулся.
Она скользнула с кровати, босая, подбежала к нему и стала ножками на его ноги, заглядывая ему в лицо, смеясь и стараясь заставить его улыбнуться.
Но все было напрасно.
Тото приняла ножки с изумрудно-зеленых домашних туфель Ника, которые она сама ему купила, — "потому что ты так любишь все зеленое", — поискала капот, надела его, всунула ножки в белые меховые туфли, закурила папироску и попыталась философски подойти к жизни.
— Мне надо быть на примерке в двенадцать часов. Ты заедешь за мной или мы где-нибудь встретимся? — Она делала вид, будто пробегает газету, и переспросила из-за четырех огромных листов: — Как же?
— В 12.45 я должен быть по деду на Стрэнде, — коротко уронил Ник.
— О, понимаю. Мне, значит, лучше завтракать дома?
Он проходил мимо нее к себе в гардеробную. Она схватила его за руку.
— Ник, дорогой, скажи мне, что случилось?
— Ничего. — Он мягко высвободил свою руку и ушел, облеченный, помимо того халата, который Тото когда-то целовала, в броню непроницаемости.
Тото молча оделась, молча причесалась. Ник в первый раз был таким. Вот он заглянул — неужели скажет? Но как мог он прямо сказать ей: "Ах, кстати, я встретил вчера Чарльза Треверса, и он спрашивал у меня твой адрес, так как видел нас вместе!"
Тото и не подозревала, что возможна такая вещь, что мужчина может ревновать без оснований. А Ник продолжал думать: "Он свободен, он может жениться на ней! Какой скотиной он сочтет меня, когда узнает!"
Как это ни странно, но до сих пор он не встречал никого, кто был бы настолько знаком с ним, что мог себе позволить интимные вопросы. И вот вчера, на Пикадилли, прямо налетел на Треверса, и тот тепло окликнул его:
— Алло, вы! Видел вас два дня тому назад на Стрэнде, с Тото. Неплохо там, а? Надеялся встретиться с вами. Не дадите ли вы мне адрес Тото? Я хотел бы навестить ее.
Он кивнул и быстро перевел разговор, а Треверс зашагал подле него, и, ничуть не догадываясь об истине, разоткровенничался: он до того обрадовался, увидев Тото, он так был рад встрече с Темпестом, который, конечно, поможет ему разыскать ее, что он говорил ребячливо:
— Я ужасно хочу поскорее увидеть Тото. Я встретился с ней в Париже, мы пили вместе чай в Арменонвилле, потом я отвез ее к "Ритцу" и заехал на другой день, но она исчезла, не оставив адреса. И с тех пор я никак не мог напасть на ее след.
Тото и в голову не пришло рассказать Нику о встрече с Чарльзом; она совсем забыла этот инцидент.
Он отделался от Треверса, лишь пообещав ему написать и сообщить адрес Тото.
— Позабыл… где-то… Посмотрю у себя и дам вам знать. Отель "Берклей"? Отлично, — про себя отметил мысленно, что нельзя возить Тото обедать в отель "Берклей".
Тото чувствовала себя не совсем хорошо в этот день и была уже в постели, когда он вернулся домой. Он долго думал, сказать ли ей, что он видел Треверса. Но, наконец, убедился, что говорить не хочется; не хотелось сознаться, что он не дал адреса, не хотелось вызывать в ней интерес к какому бы то ни было мужчине, кроме него самого.
А Треверс к тому же молод и богат и… свободен, черт возьми!
Сейчас он вернулся в комнату Тото и поцеловал ее.
Тото молчала. В любви кажущееся отчуждение ранит иногда больше серьезного повода, и она не в состоянии была говорить. В глубине души она сознавала, что нелепо так терзаться не из-за чего, но от этого ей было не легче. Ник стал другим, а в любви это уже трагедия. Это может быть от головной боли, или от скуки, или от того, что надоела любимая.