В возрасте сорока пяти лет Уилсон Бентли перестал фотографировать снежинки. Вместо этого он стал снимать улыбки юных девушек и вносить их в каталог, как прежде снежинки.
Я спрашивал их, о чем они думают, так красиво улыбаясь, но ни одна из них не ответила, рассказывает Уилсон на страницах книги.
Наверное, они убегали и прятались дома.
Позже вечером я иду через улицу к телефонной будке. Вдруг кто-нибудь захочет мне позвонить. Если кто-нибудь спросит, можно ли мне позвонить, то я дам номер телефонной будки на улице Чинаборгсгатан. Напишу огрызком карандаша на любом клочке бумаги, на чеке, и буду думать, что, может быть, как-нибудь окажусь рядом с будкой. Когда будут звонить.
Может быть, так и скажу.
Что, может быть, я как-нибудь пройду мимо.
Когда ты будешь звонить.
В библиотеке искусственные пальмы и пользованный воздух. Я сажусь за стол в отделе периодики. Поверхность стола сплошь в точках перхоти. Я смахиваю их рукавицей. В музыкальном отделе есть книги о двух Элвисах — Элвисе Костелло и Элвисе Пресли. У Элвиса К. большие очки и худое тело. У Элвиса П. черные пышные волосы и улыбка-вспышка. Я выбираю последнего. Элвис Арон Пресли. Читать можно всегда. Носить резиновые сапоги и читать.
А в том саду, который я однажды видела.
Там часто шел дождь.
И растениям хватало воды, и они становились все зеленее и зеленее в сумерках.
4
Все тает. Ночь становится тяжелой, тропической, каплющей. И с каждым звуком кажется, что кто-то идет. Как будто что-то хрустит — ветка, под шагами, прямо под моим окном. Я раздвигаю гардины, во всю ширь в темноте, заглядываю во мрак, широко раскрыв глаза, но за окном нет ничего, кроме льда, который трещит, отекает под собственной тяжестью. Время от времени в стенах вскрикивает одинокая водопроводная труба, и всякий раз мне кажется, что зовет, зовет меня, что-то просит, но это лишь оскверненная могила Тутанхамона, из нее что-то выбралось наружу, предупреждение.
Иногда, когда я вижу свет, тень, у песочницы или ближе, иногда, когда мой взгляд блуждает, я думаю — в следующий раз закричу. «Подойди!»
Я не боюсь.
Я знаю, кто ты.
Но от таких мыслей оно всегда исчезает.
Лишь когда я снова забываюсь, оно дает о себе знать.
Когда мне снова страшно.
Оно.
Она, он.
Ребенок.
Когда я уже и не жду.
5
В начале — оно же конец — Элвис Арон Пресли весит сто шестнадцать килограммов, сидит на табуретке в отеле «Хилтон Интернэйшнл» в Лас-Вегасе, рядом серебряное ведерко минеральной воды.
В самом начале — которое есть конец — Элвис Арон Пресли готовится к вечернему выступлению, но посреди второй песни он вдруг несется прочь со сцены, его ребята — следом. Он не болен, не разгневан. Просто пора вернуться в люкс и принять порцию «волшебного меда».
И все меняется, новые декорации, стены прохладного, как склеп, будуара, темны, Король носит высокий наполеоновский воротник, короткий, но широкий плащ елизаветинского покроя, широкий гладиаторский пояс с крупной пряжкой, на груди красуется золотисто-лазоревый орел, все это к вечернему шоу, зрители которого — бизнесмены и дамы в вечерних платьях, Лиза-Мари и Присцилла в пути, на частном самолете «Конвер-800».
У него страшная болезнь — шепчут в зале.
Они правы!
Эта болезнь называется смертельной скукой.
Из всех звуков слышно лишь слабые удары этажом выше. Это София учится стоять на руках. Однажды я это видела, развешивая белье во дворе. Дело было летом. Дул легкий, жаркий ветер, прямо с востока, из русских степей, овеянных ветром, — необычное явление, оттого не становящееся невозможным. На Софии было красное платье, из раскрытого окна раздавалась испанская музыка. Te quiero, me gustas te. Сначала она стояла, подняв руки. Вытянулась. Приготовилась. Потом лица больше не было видно, только ноги, коснувшиеся стены, десять покрытых красным лаком ногтей, чуть облупившихся по краям, на прежнем уровне лица.