Встреча с бывшей была страшным симптомом того, что муж выходит из моей реальности. Я его не знаю.
К чему приведет такая неуправляемость? Воображение рисовало меня на лестничной площадке: избитую, в изодранном платье, растерянно прижавшую к груди двух отощавших детей.
В ожидании Миши я ерзала у телевизора. Честно делала вид, что спокойна. Но когда в дверной скважине заскрипел ключ, со мной случилось что-то вроде нервного приступа. Дрожа всем телом, как левретка, я сообщила о том, что мой муж «проститут», и его подружка — проститутка. Пусть он предъявит мне справку из венерического диспансера о том, что не принес домой ни ВИЧ, ни лобковую вошь.
Миша с изумлением выслушал и стал интеллигентно кричать, что я не имею права так оскорблять его уважение к прошлому лобковой вошью. У него в прошлом остались теплые чувства, и для него было важно закрыть ту историю.
Видимо, у него тоже была своя модель жены – просветленной и мудрой хранительницы очага, которая после его встреч с бывшими должна делать ему кофе, и, трогая запястье, задавать ласковые вопросы о том, как всё прошло с теплыми чувствами. Получилось ли закрыть гештальт?
А если жена вместо этого исполняет арию «Проститут», кривя рот и некрасиво брызгаясь слюной, то никакая она не хранительница очага. Она психически неуравновешенная особа, такая же раздражающая, реальная и чужая, как он для нее.
Его воображение нарисовало ему, наверное, меня – лохматую, визжащую, стоящую на подоконнике и держащую нашего годовалого ребенка над бездной.
Потом вопли стихли. Многочасовое молчание. Как воспитанные люди, мы признали главное: раз оба кричали, значит, оба не правы.
Неловкий односложный диалог, переросший в примирение. Мы обоюдно извинились и отпустили друг другу грехи. Но извинения звучали не от души, а прощения исходили не от сердца: мы провели это как очередную формальность. И оба в один миг поняли, что мы - неприятные и непонятные друг другу люди.
Которым теперь всю жизнь предстоит жить в одной квартире.
Расходиться никто не собирался. Но надо было установить хоть какой-то паритет. Мы старались больше не ругаться. Но в общем пространстве всё чаще возникали мелкие стычки.
Мой бытовой невроз начал расти: теперь, когда я складывала Мишины трусы по методике “кармашек”, или готовила на ужин то, что он любит — я видела себя не хранительницей очага, а женщиной, которая совершает бессмысленные действия по отношению к большому малознакомому мужчине. Действия эти ничем не окупятся. Поэтому давались очень тяжело. Мужчина обеспечивает меня, чтобы я создавала ему порядок, который он разрушает. И я начала это саботировать.
В итоге мы стали или ругаться, или избегать друг друга. Впрочем, это не мешало Мише исправно исполнять супружеский долг, что, увы, только усугубляло дело: если сначала он был приемлем, теперь он стал мне противен.
Мише каждый день был нужен секс и он не забывал использовать меня, как законную жену в этом плане. Делал он это с усталым видом привыкшего потребителя: «если у меня есть женщина, значит у меня есть секс».
Мне с самого начала это дело казалось пустой потной возней, но если в первые недели было любопытство и какой-то интерес, теперь я чувствовала отвращение.
При этом я женским нутром чувствовала, что секс – это акт предельной духовной близости, но у нас этого не было. Я видела яркие сны, в которых незнакомые мужчины становились частью меня. А в реальности самый близкий и единственный мужчина самозабвенно и отчужденно возился на мне, противно потея при этом.
Я упрямо цеплялась за концепцию благополучия. Я не должна разводиться. Я перетерплю. Мы – семья, а семьи нельзя разваливать. Мерзкий секс не длится сутками, мы не проводим вместе много времени. Мы будем жить вместе, всю жизнь, и точка.
Миша не выглядел счастливым, но речей о разводе тоже не заводил.
На седьмой месяц брака его работа наполнилась внезапными командировками, во время которых он выключал телефон. Я все понимала, но ничего не могла доказать. Проверяла его телефон – он был пуст. Миша подчищал переписки каждый день и это было главным доказательством того, что у него кто-то есть.
Я знала, что он мне изменяет. В принципе, чужой мне человек, неприятный. Но все это было немыслимо. Я хотела не такой жизни, не это я себе планировала.
Я не заслуживала такого отношения. Он может принести мне заразу. И вообще, это какой-то сюр – это могло произойти с какой-нибудь дурной, некрасивой, неряшливой женщиной, которая плюет на свою жизнь. Но не со мной, нет.