С черно-белого снимка на меня смотрела маленькая девочка. Очень страшная. У нее были злые глаза и большой плоский рот. Серая кожа.
Вот, опять я неправильно интерпретирую. Как может быть ребенок страшным? Но что я могу поделать, если она и в самом деле выглядит жутковато?
Я всмотрелась в девочку. Ей было лет шесть. А глаза уже пропитались демонической злобой, которая делала ее взрослее лет на двести. Наверное, именно поэтому фотограф и решил ее запечатлеть.
Если бы у меня был ребенок, даже хотя бы эта девочка была моей дочерью, я любила бы ее, несмотря на злые глаза.
Ну да, наверное, иногда мне хотелось бы брызгать на нее святой водой и слушать исходящее от нее шипение.
Но я бы видела в ней нечто, что вынуждало бы меня смотреть сквозь ее недостатки и видеть ее особенной. Если бы эта девочка была моей дочерью, сегодня я бы забрала ее со школы. А когда она засыпала, я бы смотрела в это личико ящерицы, гладила эти жидкие волосенки и сочиняла бы ей счастливое будущее.
Но как я могу любить чужую злобную и некрасивую девочку? Даже если она мне ничего плохого не сделала, она не вызывает у меня нежных чувств.
Я больше не могла смотреть на фото неприятной девочки. Пошла дальше. На другом снимке была ржавая труба, и через нее видно, как на пустыре школьники играют в футбол. Я сразу представила, что фотограф прилег на землю и вставил объектив в трубу, чтобы снять именно так.
Он думал, что это оригинально? Ничуть.
Вот здесь, я уверена, был жалкий прием сделать что-то, чтобы почувствовать себя особенным, гением. Уж я-то такое чую. Я именно так и притворяюсь критиком. Я жадно прочитала имя автора – какой-то Алексей. Нет, и тут не то.
Я поискала глазами дядю Жака, чтобы поделиться с ним наблюдениями, но он куда-то пропал. Я перешла на другой сектор.
Через толпу я искала серый пиджак дяди Жака и его овальную лысинку.
И тут я увидела Максима.
Он стоял, заложив пальцы за хлястики брюк, боком ко мне, и с открытой, убийственно радостной улыбкой, оживленно разговаривал с какой-то женщиной. Прекрасной и творческой, наверное, той, о которой говорили усы и дядя Жак.
Волосы у Максима стали еще длиннее и были уложены назад, как у обласканных жизнью пижонов. Там, на острове, они торчали в разные стороны, вкусно пахли и были мягкими, как у младенца. Было дико, страшно застать его таким представительным и красивым.
Больше всего поразила его рубашка. Кипенно белая, приталенная, с отложным воротничком, идеально выглаженная, она сидела на нем так хорошо, что у меня заложило в ушах от восхищения и комплекса неполноценности перед человеком в такой рубашке.
Я стояла в пяти шагах от него, стиснутая со всех сторон сгустившимся воздухом, быстро пульсировала всеми венами, истекала изнутри кровью, что-то лопалось во мне и взрывалось а я все любовалась рубашкой на нем, или им в ней,до тех пор, пока он не повернул голову и не посмотрел на меня.
Мы встретились взглядами и все пульсации во мне разом затихли на секунду. Мои внутренние часы замерли и вновь пошли, но медленно, неверно. В глазах Максима появился знак вопроса, затем он быстро сказал что-то прекрасной женщине и как-то плечом, боком, внедрился в
толпу. Толпа была жиденькой, по справедливости, но буквально через секунду белоснежное пятно великолепной рубашки исчезло из обзора.
Пол под моими ногами расплавился, каблуки вошли в него сантиметра на три, вязкая масса внезапно окаменела и я застряла на месте, вросшая в пол.
Все произошло слишком быстро. Злобная девочка, труба и Максим.
И рубашка. Почему именно рубашка?
Дядя Жак подошел ко мне, что-то спросил. Я что-то ответила ему.
Он задал еще вопрос. Я ответила. Мы душевно побеседовали с минуту, и тут меня осенило.
Если я сейчас не найду Максима в этой толпе, то мне придется еще неизвестно сколько времени терзать виртуальный поисковик. Вбивать так и сяк. Максим фотограф, максим не певица, максим не автомат, не журнал со шлюхами, будьте вы все прокляты. Максим в белой рубашке.
Я больше этого не вынесу. Второй раз я повторить это физически не смогу.
Надо искать его. Немедленно. Почему я все еще стою?! Почему я не двигаюсь?
Дядя Жак замолчал и в его глазах появилось изумление. Я упрямо сжала губы и отвернулась. Тушь стала стекать с моих ресниц, попала в глаза и невыносимо жгла.
Дядя Жак быстро все сообразил. Он взял меня за плечо так, чтобы закрыть от людей мое лицо, и быстро повел к выходу.
Пока я плакала, он терпеливо ожидал восстановления гармонии в моей душе.