Я сказала, что у меня все превосходно, но мне пришлось выговаривать это раза три, потому что не хватало воздуха. Дядя Жак снова все понял.
- А знаешь, что? – сказал он равнодушно, как опытный психотерапевт. – Здесь недалеко есть кабачок. Там по пятничным вечерам собираются и поют барды. Идем, выпьем по сто грамм, послушаем нормальную музыку, ты выговоришься, успокоишься и пойдешь домой.
- Вы… знаете Максима? – спросила я вместо ответа.
- И не одного. – ответил дядя Жак.
- Он то…фограф. – всхлипнула я.
- Топограф? – переспросил дядя Жак.
- Да нет! Фотограф! – меня стало раздражать его безразличие.
Мужчина не должен так бесстрастно реагировать на женские слезы! Даже если он лысый старый мужчина с большим IQ, ему все равно не разрешается. Тем более, на мои. Я редко плачу. Этого не должно было случиться!
- Так… не могу я этого всего видеть. Пойдем, в баре опишешь своего топографа.
- В белой рубашке. Очень красивая рубашка. Стойка у воротника идеальная. На кнопках, а не на пуговицах. – описывала я на ходу.
- Хорошее описание. Я такие видел в одном бутике. Тебе нужна его рубашка?
На кургузой маленькой сцене сидел небритый дядя в грязной футболке. Он перебирал струны на гитаре, что-то невнятно бубнил под нос, и можно было догадаться, что все это называется песней.
Официантка заметила нас лишь после того, как дядя Жак насквозь просверлил ее взглядом. Судя по его лицу, он уже сочинил три убийственные оды в честь сервиса этого заведения.
Девушка поняла это, раскаялась, изобразила спешку и в качестве компенсации принесла много салфеток.
Дядя Жак заказал себе 200 граммов водки в графине и маринованные огурцы, фахитос. Я заказала сулугуни и кружку пива.
Пока мы ждали еду, я удаляла влажной салфеткой потеки под глазами, а они все появлялись и появлялись. Глаза мои, столь любовно накрашенные утром, стали чистыми и красными, как у зареванного ребенка.
Бард щипал струны и бормотал, как заклинание вуду:
Все по новой,
Все по новой,
Ты в оранжевый закат,
А я в лес пойду дубровый,
Или мордою в салат…
Мне хотелось поговорить о своей беде. Седой волк-одиночка, живущий доселе в душе тихо и скромно, теперь очнулся, с воем выбрался на пустую поляну и пел надрывно на луну что-то про белые рубашки и презрительные взгляды.
Но дядя Жак мудр и циничен и он не водится с такими волками. Он их игнорирует. Я буду выть, он, конечно, поймет и посочувствует. Но сделает это так вежливо и отстраненно, что легче не станет. Выполнит формальность.
Или надо хорошо его напоить и напиться самой. И я продолжала молча плакать, с отвращением глядя на неряшливого стеснительного барда.
- Сейчас, хорошо? Я должна выплакаться. Я… это просто сейчас пройдет само собой.
- Я Вас как-то особо и не тороплю. – заметил дядя Жак.
- Какая встреча! – раздался над нами сладкий голос. Я повернулась и увидела Петровну. Он склонился ко мне и заахал:
- Катюша, почему ты такая печальная? Ой, да у нас протекает крыша! Официант! Рубероида этому столику!
Он взял со стола салфетку и стал промокать мне слезинки. Я оттолкнула пухлую ручку начальника, а он бухнулся на стул рядом и подсел ко мне поближе.
- Милая, что случилось? Кто тебя обидел? Дядя Жак? Задел профессиональные чувства? Ты этого попугая не слушай. Мы ему перья то повыщипываем.
- Никто меня не обидел. – ответила я грубо. Присутствие Петровны стесняло - волк в душе замолчал, поджал хвост и ушел куда-то в лес. И слезы с собой забрал.
- А что у тебя за воды отошли? Слушай, я такой сентиментальный, если ты мне немедленно не скажешь, я черт-те чего навоображаю и заплачу вместе с тобой. Поэтому показывай сразу, какой ноготь сломала.
Я с презрением смолчала. Петровна скривился и вопросительно уставился на дядю Жака.
- Встретила Максима в белой рубашке. – сообщил мой диагноз дядя Жак.
- Максима? Ах, Максима? Это все объясняет! Как же я сразу не догадался? Где, как, когда? А ты че? А он че? – Петровна сделал вид, что собирается записывать: круглый короткий ноготок прижал к ладошке. Глаза его хитро блестели. Я хрипнула:
- К работе это не относится.
- Раз к работе относишься ты, то и твоя жизнь к ней относится.
Может, я помогу тебе найти Максима в белой рубашке? – продолжал лезть в душу Петровна.
Я допила пиво. Пустая кружка в руке оказалась тяжелее полной, и я неловко бухнула ее о стол. Это почему-то расположило на откровения даже перед таким циничным и бесчувственным человеком, как Петровна.
- Да никто уже не поможет. Он от меня сбежал.
- Какие ты вещи говоришь! Кто может сбежать от нашей Катюши? Может, он побежал к тебе и перепутал задний ход с передним? – продолжал язвить Петровна.