- Остановитесь, - прерываю его, - давайте без этих речей. Вы пока что мой руководитель, я ваша подчиненная. Вы везете меня до дома, и я вам признательна. Но давайте на этом и остановимся, хорошо?
Он снова замолкает, а я отворачиваюсь. Что, Владислав Романович, не ожидали? Думали опять кинусь на шею, а тут такое… Следить – это одно, знать мою жизнь по часам не трудно, когда есть связи и деньги, а вот в мою голову вам залезть никогда не удастся. Я уже не та Фисташка, что была в Испании.
- Кир, - не бросает попыток разговорить, - ты давно подстриглась?
Усмехаюсь. Нет, мне правда смешно. Снова поворачиваюсь.
- Владислав Романович, плохая попытка, я уже знаю, что вы за мной следили. Поэтому и этот факт моей жизни не должен был от вас укрыться.
Больше не отворачиваюсь, знаю, что не даст спокойно посмотреть в окно. Поэтому приваливаюсь на спинук сиденья и прикрываю глаза.
- Да, я много о тебе знаю, да что говорить – все. Признаю мой косяк и это неправильно.
Отмечаю, что он даже пытается извиниться, в собственной манере, как всегда. Но глаза не открываю, жду, что же он скажет дальше.
- Я в своей жизни, как и ты, привык все контролировать и надеяться только на себя. У меня не было родителей, тепла, любви и тех, кто бы объяснил, что не заслуживать любовь — это нормально. Что тебя любить должны несмотря ни на что.
«Что?» - разрывает сознание вопрос и тут я открываю глаза.
- Вы сейчас решили соврать, чтобы привлечь мое внимание? Я прекрасно помню, что вы мне рассказывали про родителей и вашу собаку.
- Этого не было всего, Кира. Никогда не было. Первые годы жизни я рос в приюте.
- Я не верю.
- Понимаю. И есть за что. Там на заднем сиденье, достань, пожалуйста, лежит папка.
Поворачиваюсь и действительно вижу объемную красную папку. Смотрю на дорогу, едем на приемлемой скорости, снегопада нет. Отстегиваю ремень безопасности и повернувшись тянусь за папкой. Беру, возвращаюсь назад.
Пристегиваюсь, а папку кладу на колени.
- Здесь все мое досье. Можешь открыть и посмотреть. Люди, которые когда-либо были причастны к тем событиям, что описаны в папке, уже мертвы.
- Ты их убил? – осипшим голосом спрашиваю я, переходя вдруг на «ты».
- Нет, - удивляется, - вот ты всегда думаешь самое плохое обо мне, - умерли от старости или снаркоманились, спились и так далее.
- Зачем вы мне все это рассказываете?
Меня не перестаёт удивлять поведение Влада. Он действует нерационально и спонтанно. Что больше присуще женщине, а не мужчине. Влад, как будто теряет контроль над событиями, но это точно нельзя сказать про него. Он всегда собран и просчитывает события на несколько шагов вперед.
- Дослушай, ладно?
Папка, что лежит на коленях уже начинает жечь кожу. Мне одновременно хочется ее сжечь и открыть.
- Я не знал, кто мои родители. Меня младенцем бросили в роддоме. Естественно, я попал в детдом. Там с такими, как я не церемонятся. Я рос сам по себе. В 10 начал курить и связался с плохой компанией. В детдоме меня ненавидели все воспитатели. Я был очень шабутным подростком.
Эта история резко перекликалась с историей жизни Ратмира. Я даже не знала, что думать. Зачем так врать?
- В 11 первое воровство. Я стал частым гостем в детской комнате милиции. Единственный, кто меня искренне любил, воспитательница детского дома, Марина Серафимовна. Она обучала меня школьным наукам, вкладывала в меня душу, а иногда под шумок на выходные забирала к себе домой. Вот там я отъедался. Пирожки, картошка с мясом.
- Влад, Владислав Романович, остановитесь, пожалуйста. Я не хочу этого знать. Я же попросила, давайте оставим все, как есть. Не надо душераздирающих историй. От этого ничего не изменится.
- Дослушай, пожалуйста, - настаивает он, - я рассказываю не для того, чтобы тебя разжалобить. Мне жалость не нужна.
- Я не вижу других мотивов.
- Они есть, послушай.
- Хорошо.
Сказать, что он заинтриговал, не сказать ничего. Конечно, женское любопытство всегда проигрывает.
- Когда я в очередной раз попал в ментовку, Марина Серафимовна помочь не смогла и очень на меня обиделась. Перестала разговаривать, а через 2 дня ее не стало, сердце. Вот тогда я осознал, что остался один. Совсем один. Мне было 12. Меня даже на ее похороны не пустили. Не успел ее оплакать, как за мной пришли и первый раз усыновили.
Мент, который все время меня ловил, решил сделать доброе дело. Я сначала не верил ему, но через полгода успокоился. Даже в школу ходить начал. Стал привыкать к хорошей жизни. К тому, что дома ждут, там есть горячая еда. Он хоть и жил один, но для меня всегда готовил. Старался даже на работе не задерживаться.