— Сахар поднимет тебе настроение, — говорит и чуть улыбается уголком губ, в глазах пляшут отблески фар.
Делаю пару глотков — сладких, ледяных, обжигающих горло холодом. Пузырьки щекочут язык. Макс, словно между делом, отвинчивает серебристую фляжку и плескает в банку темный ром — янтарная струйка льется тонко. Я приподнимаю бровь, чувствуя, как сердце делает странный кульбит:
— Опять решил напоить меня и… воспользоваться моим состоянием? Мы же это проходили, и ты, наоборот, не захотел.
Ничего не понимаю… В голове вихрем проносятся воспоминания той ночи.
Он хмыкает — звук низкий, грудной, не обижается:
— Никогда больше не возьму тебя в таком состоянии. В первый раз мы оба согрешили. Сейчас ты отвечаешь за свои поступки сама. И сама можешь решить кому…
Слова повисают в воздухе недосказанностью. Горечь рома щиплет язык, обжигает небо. Я пью — не от удовольствия, а чтобы скрыть легкое смятение, которое разливается по венам теплой волной. Молча кручу в пальцах банку — металл холодит кожу, ставлю ее в подстаканник с тихим звоном. Как скажешь, Макс… Как скажешь…
Я не собираюсь быть милой больше. Что-то внутри меня ожесточилось.
Опускаю плечи, расправляю их, натягиваю спокойную улыбку — маску светской дамы — и веду легкие беседы с его друзьями, когда те подбегают обсудить ставки. Их голоса сливаются с общим гулом. Макс пьет только чистую колу, поглядывает на меня краем глаза, да и я больше ни грамма рома не пью — хватит с меня опьянения. Мы смеемся — звонко, искренне, свистим гонщикам, считаем круги вслух — и вдруг ловлю себя на том, что мне хорошо. По-настоящему хорошо. Вокруг шорох хвои — мягкий шелест, под ботинками — приятная упругая травка, которая пружинит при каждом шаге, а вместо городского шума — рев моторов, который уже не кажется оглушающим. А над всеми стоит тяжелая ночная тишина — бархатная, обволакивающая. Мне так хорошо тут…
Финальный свисток пронзает воздух. Люди расходятся по компаниям, как ручейки после дождя. Кто-то едет отмечать, зовут нас — машут руками, кричат, но мы как-то не очень оба хотим присоединяться к шумной толпе. Машины мигрируют к выезду, фары прочерчивают в темноте световые дорожки. Я встаю, стряхиваю складное кресло — ткань шуршит.
— Макс, отвезешь на озеро? Есть тут озера? — спрашиваю вдруг сама, удивляясь собственному голосу, который звучит чуть хрипло.
Он секунду изучает мое лицо — взгляд скользит по чертам, словно пытается прочесть меня. Потом кивает, как будто знал, что я об этом попрошу, как будто ждал.
Вскоре мы катим по узкой лесной дороге — колея петляет между деревьями. В салоне тепло, уютно, пахнет дымом от костров и древесной смолой; за окном — полутьма, в которой мелькают силуэты сосен. Я молчу, слушаю, как щелкают шишки под шинами — сухой треск, и чувствую, как алкоголь испаряется из крови, оставляя только кристальную ясность в голове.
Почему мне так хорошо со Зверевым? Почему мне кажется, что единственный, кто в этом мире меня понимает, так это он? Вопросы крутятся в голове, но ответов нет.
Озеро встречает нас зеркальной гладью — идеальной, нетронутой — и неожиданной тишиной, которая звенит в ушах. Фары вычерчивают на воде длинный световой коридор, золотистую дорожку. По поверхности бегут черные волны, повинуясь несильному ветру, который шевелит мои волосы. Макс глушит двигатель — мотор затихает с последним вздохом, фары гаснут, и вдруг мир становится огромным и бархатным, бесконечным. Только луна пробивается сквозь верхушки сосен серебряными лучами и пытается осветить озеро, еще до конца не поднявшись над горизонтом.
Я выхожу и иду босиком — туфли остаются у машины. Мокрая трава, а потом и песок, холодит ступни, между пальцами застревают песчинки. Сажусь прямо у кромки воды, подтягиваю колени к груди, обнимаю их руками. Глубоко-глубоко вдыхаю запах воды — свежий, чистый — и сырой земли, которая пахнет жизнью.
Макс остается у машины, опираясь бедрами о теплый капот. Сигарету он так и не зажигает — просто катает ее между длинными пальцами, задумчиво. Я чувствую его взгляд — он обволакивает меня, как теплый плед. Наконец, он отталкивается от машины и медленно идет ко мне — шаги глухо звучат по песку. Садится рядом, но не касается — между нами остается ладонь расстояния.
— Знаешь, — говорю я, глядя на отражение луны в воде — серебряный диск дрожит на волнах. Она потихоньку стала подниматься выше, заливая все вокруг призрачным светом, — я, наверное, никогда не любила Артема. Слишком старалась быть «правильной парой» с ним, вместо того чтобы быть счастливой.
Фраза звучит неожиданно честно даже для меня самой — слова вырываются из самой глубины души. Секунда тишины — тяжелой, значимой. Лягушачьи крики и треск цикад становятся громче, заполняют паузу.