Макс не сразу отвечает. Он шевелит рукой — я вижу движение краем глаза. Его дыхание чувствуется у моего виска — теплое, щекочущее кожу. Он все-таки чуть-чуть ближе, чем я думала.
— Может, так и должно было случиться, — говорит тихо, голос обволакивает, как мед, будто чтобы не спугнуть меня. — Чтобы ты поняла, чего хочешь на самом деле.
Я поворачиваюсь. В полумраке вижу его лицо — мягкое, без вечной наглой ухмылки, открытое. Он проводит костяшкой пальца вдоль моего локтя — легчайшее прикосновение, от которого по коже бегут мурашки, но не захватывает ладонь. От этого его нежность по-особенному пронзительна, трогает что-то глубоко внутри.
Слезы подступают неожиданно — горячие, соленые — не от боли, а от освобождения, от облегчения. Я опускаю голову ему на плечо — ткань рубашки мягкая под щекой. Он обнимает одной рукой, не торопясь, будто дает мне время принять это его объятие, привыкнуть к близости. А я слышу гулкий, ровный стук его сердца — ритмичный, успокаивающий.
Мы сидим так долго: ночь сгущается над водой, россыпью бриллиантов на черном бархате, луна медленно сползает к кромке сосен. Макс подается ближе, укрывает меня курткой от ночной сырости.
— Если замерзла, — шепчет в макушку, и от его дыхания волосы шевелятся, — у меня в багажнике плед. Или можем поехать домой…
— Не надо, — отвечаю тихо.
— Хорошо.
— Зачем ты это делаешь? — я не мигая смотрю на воду, где плещутся лунные блики. Я ощущаю себя такой защищенной, что мне даже на миг становится страшно от этого чувства. Он… Он просто защищает меня от всего мира и дарит комфорт, которого мне так не хватало.
— Что именно? — его голос вибрирует у моего уха.
— Проводишь со мной время. Ты бы мог взять на гонки Аню. Ты с ней сегодня на моей паре шептался. Ты бы мог… С любой девчонкой…
Слова даются с трудом, в горле встает ком.
Луна прокладывает серебряное шоссе по волнам — дорожка света дрожит и переливается. Комар лениво кружит над нами, жужжит тонко, тихонько садится на мое плечо — Макс мягко стряхивает его, и от этого жеста внутри что-то сжимается. Каждое его движение — осторожное, бережное, как будто он учится беречь меня, словно я хрупкая.
— Только не говори, что ты ревнуешь, — хмыкнул Макс, и в голосе слышится улыбка. — Это как-то сильно наивно, как для педагога.
— Сейчас же я не педагог… — возражаю тихо.
Я медленно поднимаю голову, и наши взгляды встречаются: в его глазах беспокойство и что-то еще — теплое, тягучее. Я чувствую, как сама тону в его тепле, растворяюсь…
— Ты не педагог, — кивнул Макс, улыбнувшись — уголки губ приподнимаются. Он осторожно поправляет прядь моих волос, заправляя за ухо, и кивает. — Ты девушка. Очень красивая и нежная. Милая…
Он наклоняется — медленно, давая время отстраниться. Поцелуй — аккуратный, пробующий, как первый глоток ледяной воды в жару. Его губы мягкие, чуть прохладные. Сердце бьется так громко, что, кажется, слышно на другой стороне озера — глухие удары отдаются в висках.
Он целует нежно, холодными губами согревает, дарит тепло. Ветер срывается с воды, обдает нас брызгами, но я едва отвечаю на поцелуй — робко, неуверенно, и его это только сильнее раззадоривает. Он гладит меня по щеке — подушечки пальцев скользят по коже, оставляя огненный след, и сводит с ума своим поцелуем. Он нежничает, он очень осторожно прикусывает мою нижнюю губу — легкий укол боли тут же сменяется лаской, а после дарит во сто крат больше нежности… Внутри рождается что-то приятное, теплое и хорошее — то самое чувство внутри расцветает, как цветок. Все схватывает комом в горле, внизу живота все стягивает узлом сладкого желания…
Когда мы отрываемся друг от друга, ночь уже плотнее, чем раньше, и влажный воздух пахнет не сосной, а нашим дыханием. Макс прижимается лбом к моему лбу и дышит. Так тяжело и жадно, что мне вмиг хочется снова его поцеловать…
Мне сносит крышу…
— Спасибо, что привез, — шепчу.
— Поедем? — спрашивает он.
— Давай еще пять минут.
Пять минут растягиваются, сливаются, перетекают в час. Потом второй… В какой‑то момент мы оказываемся на пледе из багажника: я полулежу на мягком ворсе, укрытая его курточкой, Макс рядом, ладонь под моей затылочной ямкой. Мы говорим шепотом — о любимых книгах детства, о том, что страшнее всего потерять, о том, что хочется найти.