Ректор вздыхает — тяжело, устало. Снимает очки, протирает переносицу.
— Иначе я буду вынужден попросить вас… э-э… уйти по собственному. Чтобы пресечь скандал.
В кабинете тихо, как в библиотеке перед экзаменом. Только стрелка напольных часов отстукивает секунды — тик-так, тик-так, как обратный отсчет.
Я поднимаюсь. Колени ватные, дрожат предательски, но я заставляю себя стоять прямо.
— Я поняла, — отвечаю ровно. Гордость не позволяет дрогнуть голосу, хотя внутри все кричит. — Благодарю за заботу. Но у меня ничего нет с Максимом Зверевым. Артему хочется в ответ насолить мне за то, что я не простила его измену. И он ищет причины мне отомстить. Но я не стану в этом его спектакле участвовать. Не могу. И не хочу. Могу идти работать?
— Конечно, Дашенька… — ректор машет рукой, отпуская меня.
Быстро выхожу в коридор. Дышу — воздух тяжелый, спертый, пахнет лаком старых стен и древесиной, которая пропиталась десятилетиями. Артем выходит следом, его шаги резкие, но проходит мимо, будто не замечает меня вовсе. Он просто обходит меня по широкой дуге, чтобы показать свое превосходство. Но мне так все равно — пусть тешит свое самолюбие.
Шаги проректора нагоняют — мягкие, вкрадчивые. Рука ложится мне на плечо — осторожно, почти ласково, но от прикосновения хочется вздрогнуть.
— Дашенька, — голос тише, чем шорох бумаги, интимный шепот, — и все же, я понимаю, что его слова могут быть частью правды. Я ведь знаю твою историю. Знаю, что ты работаешь здесь не ради денег, а по призванию. Но если это правда… Максиму… ему нужна девушка помоложе. Его семья… — он покачал головой, седые виски блеснули, — они не примут с ним рядом женщину старше на семь лет. А он сам… еще мальчишка. Не рушь две жизни одним мимолетным чувством, прошу.
Слова жалят, как пощечины. Я кусаю губу изнутри, чтоб не сорваться — металлический привкус крови на языке. Видимо, мы с ним где-то попались… Вчера, например. А по универу камеры как раз везде…
— Вы считаете, я разрушаю? Может… — начинаю, но он перебивает.
— Разница в возрасте, — проректор загибает пальцы, будто подсчитывает собственные доводы, костяшки белеют. — Общественное мнение. Его карьера, твое место. Все это сложится против вас. Подумай.
Улыбаюсь уголком губ: хрупкая, декоративная улыбка. Как фарфоровая кукла, чтобы не расплакаться прямо ему в грудь.
Глаза щиплет предательски.
— Спасибо за откровенность, Николай Иванович. Я подумаю. И сделаю правильный выбор.
— Будь умницей, — шепчет он и отходит, оставляя после себя запах мятных леденцов и разочарования.
Я стою, прижав ладони к прохладному подоконнику — мрамор холодит горячие ладони, пока не утихает дрожь. В груди пустота, как после удара.
Первая пара — у первокурсников «PR-инструменты». Я влетаю в аудиторию за две минуты до звонка, горло сжато, как после долгого крика. Каблуки стучат по линолеуму отчаянным ритмом.
— Доброе утро, ребята, — произношу, и голос предательски вибрирует, дрожит на высоких нотах.
Тридцать пар глаз смотрят выжидающе. Ни одного вопроса. Ни одной жалости — и слава Богу. Первокурсники обычно не обращают внимания на новости и сплетни универа, живут в своем мире.
Я включаю проектор — щелчок кнопки звучит как выстрел. Вывожу на экран план занятия. Слова плывут перед глазами, расплываются, но я упорно держусь, сжимая кулаки.
— Сегодня разберем конструктивную критику и антикризисные сообщения в соцсетях…
Маркер скрипит по доске — резкий звук режет уши. Внутри — пустота и неприятная, горькая тяжесть, как после проглоченной обиды. Все логично, все правильно: истории, подобные нашей с Максом, заканчиваются, едва начавшись. Но почему же от этого так тошно, будто воздух в легких застыл и превратился в камень?
Я рывком переворачиваю страницу конспекта — бумага шуршит — и заставляю улыбнуться. Улыбка выходит пластиковой.
Все просто. Это я нафантазировала себе невесть что. Глупая романтичная дурочка.
Но, похоже, всем вокруг виднее.
Раз они лучше знают, с кем мне спать. Горечь разливается по языку, и я сглатываю ее вместе с остатками гордости.
19 глава
Макс
Ночь кончается еще до того, как я успеваю толком закрыть глаза. Я ложусь в пять тридцать, в шесть двадцать шторы уже окрашиваются серым, и из сна меня вырывает ровно в тот момент, когда я бы должен был провалиться в забвение…
Но я ни о чем не жалею.
Лежу на спине, руки за головой, и смотрю, как по потолку ползут первые солнечные лучи. Перед глазами я вижу Дашу. Ее профиль, потерянный взгляд, расстроенная улыбка. Вспоминаю, как ее дыхание ритмично поднимало тонкую рубашку, когда она, наконец, задремала у меня на плече около озера.