Я сажусь на диван, с которого Ленка уже успела убрать постель, и просматриваю распечатанные бумаги, в которых мой юрист сделал нужные пометки. Юрист этот прям сокровище, огромное спасибо Лексу, который его посоветовал, потому что парень не только отлично сечет во всяких тонкостях договоров, но и умеет всю вот эту юридическую хрень объяснить мне нормальным языком.
Ленки не видно: она так и сидит на кухне. То ли мне мешать не хочет, то ли чем-то своим занята.
Я снова курю, потом еще разок вычитываю бумаги, убираю их в сумку и иду переодеваться. Вещей с собой взял немного: основные все равно в Москве валяются, так что надо будет докупить. Но один приличный костюм у меня с собой есть. Переодеваюсь в ванной в брюки, пиджак и рубашку, но галстук из принципа не завязываю. Может, это и нарушение делового, мать его, этикета, но это удавку я добровольно на шею не надену.
Захожу на кухню, чтобы сказать Ленке, что я уезжаю, но та картина, которую я там вижу, заставляет меня просто охуеть на месте. Ленка без всякого палева стоит у шкафчика, держит в руках нефиговую такую бутыль коньяка и наливает его в рюмку.
— Это что, блядь? — рявкаю я.
Она вздрагивает, оборачивается на меня, тяжелая бутылка дергается в руке, и коньяк расплескивается по столу мимо рюмки.
— А что сразу не из горла? — зло спрашиваю я. — Ты совсем охренела? Только вышла из больницы и уже сразу бухать?
— Дим, ты головой стукнулся что ли? — ошарашенно спрашивает Ленка. — Не собираюсь я это пить.
— А за каким хером налила тогда?
— Это для готовки. В мясо добавляется, — уверенно врет она и кивает на какую-то кастрюлю.
Я фыркаю. Ну да, блядь, специальный такой алкогольный рецепт — с коньяком. Пусть не заливает.
Перед глазами сразу встает батя, который, пока мама была жива, тоже постоянно перед ней оправдывался. Типа, нет, это не водкой пахнет, а одеколоном. А эта чекушка для того, чтобы контакты протирать. Да, да, я все это слышал и не раз. Только вот от Ленки такого не ожидал.
— Выливай, — жестко говорю я. — Всю бутылку.
— Ты что, мне не веришь? — голубые глаза изумленно распахиваются, а я снова отстраненно думаю о том, какая же она, блядь, красивая. Пиздец красивая. Даже эти тупые розовые волосы ее не портят.
— Верю. Но выливай.
— Да я не собираюсь это пить! Я что, тупая, по-твоему? Я вообще не пью! Это в тушеную говядину добавляется для аромата, честное слово! Там весь алкоголь выпаривается! Хочешь я тебе бабушкину книжку с рецептами найду, если мне ты не веришь?
— Мне похрен, — грубо отвечаю я. — Выливай в раковину. При мне.
— Да это хороший коньяк, нормальный! Почему я должна его выливать и добро переводить? Это еще с бабушкиных поминок осталось, — Ленка почти плачет, а мне больно на это смотреть, но я снова резко говорю:
— Мне. Похуй. Быстро вылила, я сказал.
— Быстро?! — вспыхивает она и поворачивается ко мне, продолжая держать эту бутылку. — Да пожалуйста!
И одним махом выплескивает весь коньяк на меня. Резкий удушающий запах наполняет кухню, рубашка неприятно липнет к телу, штаны тоже промокают, все это стекает вниз…
— Ты охренела?! — рявкаю я и делаю шаг к ней, но из-за того, что вся одежда на мне мокрая и воняет так, что дышать невозможно, я чуть замедляюсь. Ленке хватает этой секунды, она успевает проскочить под моими руками и, всхлипывая, мчится в ванную.
Я за ней, но дверь захлопывается прямо перед моим носом, и сразу же вслед за этим щелкает замок. Чертова девчонка! Я ее сейчас придушить готов. Пусть только выйдет!
— Ленка! — рычу я. — А ну открой!
Но из ванной доносятся только приглушенные рыдания.
Лена
Ненавижу, ненавижу его! Просто ненавижу!
Сижу на краю ванной и отчаянно реву. От обиды перехватывает горло. Все же нормально было, почему он опять? Его прям перекрыло, когда увидел меня с этой бутылкой, даже слушать ничего не захотел. Он что, считает меня алкоголичкой? Думает, я тут пью после бабушкиной смерти, не просыхая?
Но обиднее всего то, что Дима мне не поверил. Не поверил!
Так что сам виноват. Пусть скажет спасибо, что я его этой бутылкой по тупой голове не приложила.
В дверь так сильно барабанят кулаком, что она просто ходуном ходит.
— Открой, — слышится Димино рычание. — Открой! А то хуже будет!