— Что я буду жить, — угрюмо говорю я. — Иначе бы меня, наверное, не выписали, правда? Где Мария? Она обещала меня забрать?
— Мара работает, — отрезает Дима и забирает у меня пакет с вещами. — И хватит уже ее постоянно дергать, она вообще-то не обязана к тебе бегать по каждому чиху. Почему ты мне не позвонила?
Я закусываю губу, стараясь не заплакать. Не хочу выглядеть еще более жалкой.
— А почему я должна была тебе звонить? — резко отвечаю я, маскируя за грубостью свою растерянность. — Ты даже ни разу не пришел меня навестить, ясно, что тебе на меня пофиг.
— Пофиг?! — у Димы зло вспыхивают глаза, и его красивое лицо внезапно становится жестким и опасным. — Пофиг, блядь? Я, сука, ночевал вот на этих креслах, потому что меня не пускали к тебе в реанимацию. И в пит палату тоже не пускали. Я, блядь, чуть не поседел. У меня твой брат умер на руках, и я хрен знал, что с тобой, вдруг ты тоже…
— Молодой человек, — опасливо окликает его медсестра. — Тут вообще-то больница, не могли бы вы…
Дима бросает на нее разъяренный взгляд, но быстро берет себя в руки и кивает.
— На выход, — бросает он мне таким повелительным тоном, что я сразу же послушно выметаюсь на улицу.
Надо же, я даже не думала, что он так сильно будет переживать. Угрозы жизни ведь фактически не было, скорая успела вовремя. Но, может, ему об этом не сказали?
Так, стоп, что-то не сходится. Если он так волновался, почему не пришел потом? Почему даже не позвонил и не написал?
— Я вообще-то неделю лежала в обычной палате, — с вызовом говорю я. — Туда мог прийти кто угодно, но тебя я там что-то не видела!
— Точно, — цедит Дима и подходит ко мне ближе. Так близко, что я чувствую его запах — он всегда пахнет железом, теплым металлом, как раскаленные на солнце рельсы. Железом, немного сигаретным дымом и совсем чуть-чуть арбузной жвачкой, которую предпочитает всем остальным.
Его близость странно волнует и пугает.
— Отойди, — прошу я, но Дима не слушается.
— Знаешь, почему я не приходил? — опасным низким голосом спрашивает он.
— П-почему? — еле слышно спрашиваю я.
— Потому что ты даже не представляешь, насколько я был злой. Если бы пришел, придушил бы тебя, идиотку, голыми руками. Прямо в этой палате, — цедит Дима. — Я и сейчас, сука, еле держусь.
— Смешно!
— Нихера.
И что-то в его тоне заставляет меня умолкнуть и испуганно вжаться спиной в стену больницы. Дима смотрит на меня… нехорошо.
Я знаю, что он бизнесмен, что он уже очень давно не имеет никаких проблем с законом, что в бардачке его машины уже не валяется пистолет, но достаточно одного этого волчьего взгляда, безжалостного и холодного, чтобы мгновенно напомнить мне о том, что его прошлое, уличное, бандитское, никуда не ушло. Дима вырос на улице, был частью банды, как и мой брат, и, в общем, не случайно я в тринадцать лет умела отстирывать с одежды кровь и оружейную смазку и могла отличить травмат от «макарова».
— Э, ну, — я машинально облизываю пересохшие губы. — Вообще-то я не виновата.
— В смысле не виновата?! — рычит Дима.
— Врачи сказали, что дело не в аварии, легкое могло лопнуть от чего угодно, — защищаюсь я. — Хоть в бассейне, хоть на улице, если бы я упала.
— Да мне похуй на врачей, — бросает он. — Ты была в тачке с тремя бухими мужиками, вы перевернулись на трассе…
— Не перевернулись, — встреваю я. — Просто съехали на обочину.
— Лена! — рявкает он.
— Все, молчу-молчу, я просто уточнила.
— Сука! — Дима впечатывает кулак в стену в полуметре от меня, а потом молча смотрит на ссаженные костяшки, на которых выступает кровь. Смотрит, тяжело дышит и явно пытается взять себя в руки. — Так. В машину. Быстро.
Он подбирает мой пакет с вещами и идет к синему бмв. Новая машина, ей не больше года. Раньше, когда Дима только начинал свой бизнес и наши отношения еще не так сильно испортились, я часто над ним подшучивала, что продает он в основном корейские машины, а ездит на немецких. Почему такая нестыковка? А Дима ржал и говорил, что может себе позволить.
Блин, кажется, это было лет сто назад, в какой-то прошлой жизни. Мы давно вместе не смеялись, ужасно давно. И я бы соврала, если бы сказала, что мне от этого не грустно.
Я сажусь на переднее сиденье и пристегиваюсь ремнем.
— Что? — раздраженно спрашиваю я, заметив на себе пристальный взгляд Димы.
— Не больно?
— Что не больно?
— Ремень не больно давит? Тебе же там резали.
— А, — я растерянно касаюсь того места на груди, где были трубки. — Нет, вообще не давит.
— Ладно, — Дима заводит машину, но с парковки не выезжает. Молчит, тарабанит пальцами по рулю, а потом вдруг сообщает мне жестким равнодушным голосом: — Теперь у тебя будут новые правила, Лена.