Она вышла из кухни, взяла Кирилла под мышки и понесла в ванную умываться. И пока мыла круглую гладкую мордашку, все смотрела на свои руки, на свои пальцы с ровными, красивой формы ногтями, на единственное, потускневшее уже обручальное колечко. Потом расправила сыну кровать, встряхнула одеяльце, помогла надеть пижамку. Кирилл зарылся в постель, как в норку, а она осторожно прикрыла дверь и снова отправилась в ванную.
— Куда ты? — спросил Олег, все еще сидящий перед телевизором, когда Надя равнодушно прошла мимо него.
— В ванную, мыться.
— Можно мне с тобой?
Она остановилась, кинула на него полный уничтожающего презрения взгляд и произнесла раздельно и четко: — Я иду в ванную мыться. Мыться мочалкой, мылом и шампунем. Мыться, а не трахаться, понятно тебе?
— Ага, — кивнул он с плохо сдерживаемой яростью, — понятно. Иди. Мойся…
И она чувствовала, что этот взгляд жжет ей спину, до того самого момента, как закрыла за собой белую, покрашенную дешевой эмалью дверь. Скинула халат, сняла с гвоздя большое овальное зеркало и поставила его на умывальник, прислонив к стене. Так можно было разглядеть всю фигуру, а не только верхнюю ее часть. Потом расстегнула лифчик, сняла трусики. Надя изучала свое тело совсем не так, как это делает молоденькая кокетка, стремящаяся в очередной раз убедиться в своей привлекательности, и не так, как женщина средних лет, вдруг заметившая первые признаки старения. Она рассматривала свои бедра, груди, талию, как полководец перед сражением готовые к бою орудия. Теперь она уже четко знала, что за мысль, что за неясное ощущение бередило ей душу. Если Полина говорит, что в семье у нее не все ладно, что Суханов от нее отдалился, это вовсе не значит, что у него есть другая женщина. Но это совершенно определенно значит, что шансы на это высоки и другая женщина у него обязательно будет…
Она ведь помнила, до сих пор помнила, как смотрел он на нее тогда, в первый день знакомства. В общем-то, Надю это не особенно удивило. На нее все смотрели так, и она не прилагала для этого никаких усилий. Вот и тогда уставились в четыре глаза, темноволосый симпатичненький мальчик, который потом (вот привел же Господь!) стал ее мужем, и сероглазый Суханов с выгоревшими до песочного цвета волосами. И представились они ей сразу оба и ухаживать начали наперебой, а тут на горизонте появилась Полечка. И бедный Борис просто не смог отбиться от могучего натиска ее любви: слишком уж ловко и быстро она под него легла, слишком энергично взяла все в свои руки… Надя тогда по этому поводу совсем не расстраивалась. Бурный роман с Олегом достиг апогея, Суханова же в качестве претендента на свою руку она никогда всерьез не рассматривала. А зря… Стоило приложить минимум усилий, и куда бы покатилась Полечка с ее распахнутыми глазами, наверняка примитивным сексом и матримониальными претензиями! Но кто же тогда знал…
Зато теперь знают все, и в первую очередь она: из Сергеева уже никогда ничего путного не получится. А Борис развернулся со своим бизнесом, крепко стоит на ногах, и этот богатый, умный мужчина когда-то был очарован ею. А она ведь и сейчас — очень привлекательная женщина… Да, привлекательная! Надя в последний раз повернулась к зеркалу в профиль и осталась довольна увиденным: живот после родов не провис, и растяжек не появилось, грудь по-прежнему красивая, талия тонкая, кожа гладкая. А какой-то женственности, пленительности в ней, наверное, стало с годами даже больше. И улыбка теперь другая, и взгляд. И прическа новая — волосы подстрижены чуть выше плеч и высветлены «перьями» — идет ей гораздо больше, чем прежние локоны. Жаль только, что юношеской беззаботности и безграничного оптимизма уже не вернуть. А еще жаль прожженного утюгом немецкого платья из тонкого джерси цвета спелой вишни. Оно очень хорошо подчеркивало достоинства фигуры и ноги открывало ровно настолько, насколько нужно…
Кафельный пол в ванной был холодным, и Надя почувствовала, что замерзает. Забралась в ванну, включила воду, быстро ополоснулась под душем. Потом завернулась в халат и осторожно выглянула в коридор. Свет, к счастью, уже был погашен. Олег спал. Он вообще в последнее время рано ложился и рано вставал, уезжая в свою газету чуть ли не к шести утра. Что он там делал в пустой редакции, Наде было непонятно, но, честно говоря, и не особенно волновало.