— Хорошо, — чуть слышно, но Арем все понял.
— Готовь ринг, Айк, — обращается к парню, — и собирай народ. Ставки высокие, через час тут будет очень жарко.
***
Ветер треплет непослушные пряди каштановых волос. Играет мурашками под белоснежной футболкой. Ласкает черные узоры его татуировки. Глеб сидит на холодной и немного влажной скамейке, ёжится от пронизывающего вечернего холода и крутит телефон в руках. Экран мигает в сумраке вечера, отбрасывает свет на мотоциклы, стоящие у ангара. Причудливые тени разбегаются в разные стороны, оседают на железных баках и пугают своим уродством. Глеб бросает взгляд то на дверь ангара в подсветке фонарей, то на телефон, тёплый от постоянного включения. Парень обдумывает свой поступок, понимает, что ввиду последних событий так важно сделать этот звонок. Как долго Вселенная позволит ему дышать этим пропитанным бензином воздухом? Даст ли судьба возможность ещё раз услышать их голоса? Всё, на что согласился Глеб, скорее всего убьёт его, но освободит мир от еще одной заразы, которая мешает жить светлым душам. Темнота потихоньку опускается на его укрытие в тени непонятных кустов. Отпущенное ему так великодушно время ещё не вышло, и остаётся совсем немного, чтобы решиться. Телефон отмеряет минуты, ускоряет вынужденное принятие решения. Как давно они не общались? Память подбрасывает картинки прошлого, отдаёт холодом стальных решеток и рисует образ отца. Его скорбное выражение лица так и кричит о потере сына за стенами полицейского участка.
— Позор на мою голову, — кричит отец, заставляет плечи сына еще больше содрогаться.
В тот день он и перестаёт быть позором семьи, он теперь только личный позор. Глеб ухмыляется воспоминаниям, так трудно теперь сделать первый шаг. Ему сложно даже на кнопку вызова нажать, не говоря уж о первых неловких словах. Общение с сестрой покрывает весь его интерес по отношению к отцу. Глеб даже, навещая родной дом, постоянно дёргается и старается уйти до того момента, как их взгляды смогут пересечься в дверном проеме. Парень пролистывает имена в телефоне. Ищет одно нужно. Имя отца светится ярче остальных, а зелёный огонёк манит нажать. Глеб кидает взгляд на часы, хмурится своей нерешительности и всё-таки жмет кнопку вызова. Пару минут ничего не происходит, лишь громкие гудки разрезают тишину. Парень выдыхает, в душе радуется, что вызов не проходит. Значит, не судьба, пожимает плечами он и тянется к отключению.
— Глеб? — голос вырывается из динамика и чувствуется, что человек очень спешил. — Глеб, сынок, это ты? — голос дрожит и хватает воздух.
Глеб дышит глубоко, а слова застревают где-то здесь на языке и никак не могут сорваться. Он сжимает телефон сильнее до побелевших костяшек, хватается за края скамейки в надежде унять ноющее чувство вины.
— Да, папа, это я, — тихо, со скрипом в голосе, раздирая сухое горло.
Молчание только прерывное дыхание.
— Как у тебя дела? — продолжают Глеб, уже боится, что на том конце появятся гудки.
— Хорошо, как сам? — откликается родной голос. Становится чуть спокойней.
— Думаю, что норм, — сам себе улыбается Глеб, представляет уставшие глаза отца. — Как Верочка, пришла из школы?
— Хочешь с ней поговорить? — растерянно узнаёт отец, понимая, что этот звонок вынужденный.
— Нет, я с ней говорил пару часов назад, — опять неловкое молчание.
— Мне надо кое-что тебе сказать, — пауза долгая, а время совсем поджимает.
— У тебя опять неприятности? — напрягается голос отца и как-то выдыхает с отчаянием.
Его разочарование понятно, и другой реакции Глеб и не ожидал. Он столько раз приносил семье проблемы, что глупо было надеяться, что отец начнет верить сыну.
— Нет, — врёт Глеб, но сейчас совсем не время опять разочаровывать отца. — Хочу сказать, — он подбирает правильные слова. — Я уезжаю надолго в Сибирь, — говорит первое, что пришло в голову. — Мне предложили работу, да и учиться я смогу там.
Опять тишина, долгая, оглушающая. Глеб видит Айка, который выходит из ангара, ищет глазами «друга» и прикуривает. Дарит такие драгоценные минуты. Глеб ждёт реакции отца, молит про себя, чтобы тот хотя бы раз сделал вид, что поверил ему.
— Надолго? — прерывает молчание голос.
— Не знаю, может, и навсегда, — уже, правда, твёрдая и непреложная.
— Тебе опять что-то угрожает? — голос начинает дрожать, переживания просачиваются сквозь трубку и забираются под кожу сына.