Та война, что меня уничтожит,Осторожно и тихо идет.Все сначала она подытожит,А потом потихоньку убьет.
С эстрады
Вот я перед вами стою. Я один.Вы ждете какого-то слова и знанья,А может – забавы. Мол, мы поглядим,Здесь львиная мощь или прыть обезьянья.
А я перед вами гол как сокол.И нет у меня ни ключа, ни отмычки.И нету рецепта от бед и от зол.Стою перед вами, как в анатомичке.
Учитесь на мне. Изучайте на мнеСвои неудачи, удачи, тревоги.Ведь мы же не клоуны, но мы и не боги.И редко случается быть на коне!
Вот я перед вами стою. Я один.Не жду одобрения или награды.Стою у опасного края эстрады,У края, который непереходим.
Позднее лето
Вы меня берегите, подмосковные срубы,Деревянные ульи медового лета.Я люблю этих сосен гудящие струныИ парного тумана душистое млеко.
Чем унять теребящую горечь рябины,Этот вяжущий вкус предосеннего сока?И смородинных листьев непреоборимыйЗапах? Чувствуют – им увядать недалеко.
Промелькнет паутинка, как первая проседь,Прокричит на сосне одинокая птица.И пора уже прозу презренную бросить,Заодно от поэзии освободиться.
Названья зим
У зим бывают имена.Одна из них звалась Наталья.И было в ней мерцанье, тайна,И холод, и голубизна.
Еленою звалась зима,И Марфою, и Катериной.И я порою зимней, длиннойВлюблялся и сходил с ума.
И были дни, и падал снег,Как теплый пух зимы туманной…А эту зиму звали Анной,Она была прекрасней всех.
Пестель, поэт и Анна
Там Анна пела с самого утраИ что-то шила или вышивала.И песня, долетая со двора,Ему невольно сердце волновала.
А Пестель думал: «Ах, как он рассеян!Как на иголках! Мог бы хоть присесть!Но, впрочем, что-то есть в нем, что-то есть.И молод. И не станет фарисеем».Он думал: «И конечно, расцвететЕго талант при должном направленье,Когда себе Россия обрететСвободу и достойное правленье».– Позвольте мне чубук, я закурю.– Пожалуйте огня.– Благодарю.
А Пушкин думал: «Он весьма уменИ крепок духом. Видно, метит в Бруты.Но времена для Брутов слишком круты.И не из Брутов ли Наполеон?»
Шел разговор о равенстве сословий.– Как всех равнять? Народы так бедны, —Заметил Пушкин, – что и в наши дниДля равенства достойных нет условий.И посему дворянства назначенье —Хранить народа честь и просвещенье.
– О да, – ответил Пестель, – если тронНаходится в стране в руках деспота,Тогда дворянства первая забота —Сменить основы власти и закон.– Увы, – ответил Пушкин, – тех основНе пожалеет разве Пугачев…– Мужицкий бунт бессмыслен… – За окномНе умолкая распевала Анна.И пахнул двор соседа-молдаванаБараньей шкурой, хлевом и вином.День наполнялся нежной синевой,Как ведра из бездонного колодца.И голос был высок: вот-вот сорвется.А Пушкин думал: «Анна! Боже мой!»
– Но, не борясь, мы потакаем злу, —Заметил Пестель, – бережем тиранство.– Ах, русское тиранство – дилетантство,Я бы учил тиранов ремеслу, —Ответил Пушкин.«Что за резвый ум, —Подумал Пестель, – столько наблюденийИ мало основательных идей».– Но тупость рабства сокрушает гений!– В политике кто гений – тот злодей, —Ответил Пушкин.Впрочем, разговорБыл славный. Говорили о Ликурге,И о Солоне, и о Петербурге,И что Россия рвется на простор.Об Азии, Кавказе, и о Данте,И о движенье князя Ипсиланти.
Заговорили о любви.– Она, —Заметил Пушкин, – с вашей точки зреньяПолезна лишь для граждан умноженьяИ, значит, тоже в рамки введена. —Тут Пестель улыбнулся.– Я душойМатерьялист, но протестует разум. —С улыбкой он казался светлоглазым.И Пушкин вдруг подумал: «В этом соль!»
Они простились. Пестель уходилПо улице разъезженной и грязной,И Александр, разнеженный и праздный,Рассеянно в окно за ним следил.Шел русский Брут. Глядел вослед емуРоссийский гений с грустью без причины.
Деревья, как зеленые кувшины,Хранили утра хлад и синеву.Он эту фразу записал в дневник —О разуме и сердце. Лоб наморщив,Сказал себе: «Он тоже заговорщик.И некуда податься, кроме них».