Ах, он мыслил об ином,И тесна казалась клетка…Смерть! Одна ты домоседкаСо своим веретеном!Вот сюда везли жандармыТело Пушкина… Ну что ж!Пусть нам служит утешеньемПосле выплывшая ложь,Что его пленяла ширь,Что изгнанье не томило…Здесь опала. Здесь могила.Святогорский монастырь.
Апрельский лес
Давайте каждый день приумножать богатствоАпрельской тишины в безлиственном лесу.Не надо торопить. Не надо домогаться,Чтоб отроческий лес скорей отер слезу.
Ведь нынче та пора, редчайший час сезона,Когда и время – вспять и будет молодеть,Когда всего шальней растрепанная кронаИ шапку не торопится надеть.
О этот странный час обратного движеньяИз старости!.. Куда?.. Куда – не все ль равно!Как будто корешок волшебного женьшеняПодмешан был вчера в холодное вино.
Апрельский лес спешит из отрочества в детство.И воды вспять текут по талому ручью.И птицы вспять летят… Мы из того же теста —К начальному, назад, спешим небытию…
Романтическая баллада
Дремлет в будке пес-собакин,Дремлет в будке и сопит.А Матвей Петрович ХрякинУ себя в постели спит.
У себя, с гулящей бабой,Спит Матвей и хоть бы хны.В это время ангел слабыйСочиняет ему сны.
Сны Матвея слишком хрупки.Он не может их понять.В нем какие-то голубкиНе устали ворковать.
Но Матвей ружье хватаетИ, прицелившись, – ба-бах! —Ангел с неба упадаетС нежной пеной на губах.
Пес-собакин, хрипло воя,Горло голубя грызет.Тело ангела живоеИспаряется, как лед.
И кричит в тумане топольЛомким голосом ветвей:– Что ж ты ангела ухлопал,Что наделал ты, Матвей!
Ты небесное созданьеМеткой пулей уложилЛишь за то, что в подсознаньеОн твоем безгрешно жил! —
Баба Хрякина проснулась,На его взглянула ликИ мгновенно ужаснулась,Так он страшен был и дик.
Он лежал лохмат, как битник,Лоб его пылал огнем…И висел, как белый бинтик,Мертвый ангел за окном.
Пустырь
Подвыпившие оркестранты,Однообразный цок подков.А мне казалось – там пространство,За садом баронессы Корф.
Там были пустыри, бараки,И под кладбищенской стенойХрапели пыльные бродяги,Не уходившие домой.
А кладбище цвело и пелоИ было островом травы.Туда бесчувственное телоВезли под грузный вздох трубы.
Но дальше уходили трубыВдоль белокаменной стены,И марши не казались грубы,А вдохновенны и нежны.
Над белым куполом церковнымВдруг поднималось воронье.А дальше – в свете безгреховномПространство и небытие.
И светом странным и заветнымМеня пронизывал дотлаПри звуках музыки посмертнойОсколок битого стекла.
Я ехал по хóлмам Богемии
Я ехал по хóлмам Богемии,Где хмель зеленел вдоль шоссе,И слушал, что хмеля цветениеМоей говорило душе.
Та почва тяжелая, краснаяИ хмеля зеленый дымокТогда говорили про разное,Про то, что понять я не мог.
Я ехал по хóлмам Богемии,Вкушая движенье и цвет,И был я намного блаженнееВ неведенье будущих бед.
Тишина
На толстых ветках шапки снега.И это самый синий час.И долгожданная беседаНе начинается у нас.
Пустое слово не сорвется,Снежинка не слетит с вершин.И только синий час прольется,Не тронут отзвуком чужим.
Ступай, дитя! Крепи свой дух,Лети, заносчивый и вздорный!Ты скоро сменишь желтый пухНа крыльев шелк высокогорный.
Ступай! Ни истину, ни ложьНе стану я внушать потомку,Ступай! А если упадешь,Не мне стелить тебе соломку.