Дом по крышу снегом укутан.И каким-то новым уютомОвевает его метель.
Спят все чада мои и други.Где-то спят лесные пичуги.Красногорские рощи спят.
Анна спит. Ее сновиденьяТак ясны, что слышится пеньеИ разумный их разговор.
Молодой поэт УлялюмовСел писать. Потом, передумав,Тоже спит – ладонь под щекой.
Словом, спят все шумы и звуки,Губы, волосы, щеки, руки,Облака, сады и снега.
Спят камины, соборы, псальмы,Спят шандалы, как написал быЗамечательный лирик Н.
Спят все чада мои и други.Хорошо, что юные вьюгиК нам летят из дальней округи,Как стеклянные бубенцы.
Было, видно, около часа.Кто-то вдруг ко мне постучался.Незнакомец стоял в дверях.
Он вошел, похож на Алеко.Где-то этого человекаЯ встречал. А может быть – нет.
Я услышал: всхлипнула тройкаБубенцами. Звякнула бойкоИ опять унеслась в снега.
Я сказал: – Прошу! Ради бога!Не трудна ли была дорога? —Он ответил: – Ах, пустяки!
И не надо думать о чуде.Ведь напрасно делятся людиНа усопших и на живых.
Мне забавно времен смешенье.Ведь любое наше свершеньеНезависимо от времен.
Я ответил: – Может, вы правы,Но сильнее нету отравы,Чем привязанность к бытию.
Мы уже дошли до буколик,Ибо путь наш был слишком горекИ ужасен с временем спор.
Но есть дней и садов здоровье,И поэтому я с любовьюРазмышляю о том, что есть.
Ничего не прошу у века,Кроме звания человека,А бессмертье и так дано.
Если речь идет лишь об этом,То не стоило быть поэтом.Жаль, что это мне суждено.
Он ответил: – Да, хорошо вамЖить при этом мненье готовом,Не познав сумы и тюрьмы.
Неужели возврат к истокамМожет в этом веке жестокомНапоить сердца и умы?
Не напрасно ли мы возносимСилу песен, мудрость ремесел,Старых празднеств брагу и сыть?Я не ведаю, как нам быть.
Длилась ночь, пока мы молчали.Наконец вдали прокричалиПредрассветные петухи.
Гость мой спал, утопая в кресле.Спали степи, разъезды, рельсы,Дымы, улицы и дома.
Улялюмов на жестком ложеПрошептал, терзаясь: – О Боже! —И добавил: – Ах, пустяки!
Наконец сновиденья АнныЗадремали, стали туманны,Растеклись по глади реки.
Завсегдатай
Из всех печей, из всех каминовВосходит лес курчавых дымов.А я шагаю, плащ накинувИ шляпу до бровей надвинув.
Спешу в спасительный подвальчик,Где быстро и неторопливоРыжеволосый подавальщикПриносит пару кружек пива.
Вторая кружка для студента,Косого дьявола из Тарту,Который дважды выпил где-тоИ починает третью кварту.
Он в сером свитре грубой вязки,По виду – хват и забияка,Он пьет и как-то залихватскиРазламывает шейку рака.
Он здешний завсегдатай. Дятел,Долбящий ресторанный столик.Он Мефистофель и приятельБуфетчицы и судомоек.
Поклонник Фолкнера и йоги,Буддизма и Антониони,Он успокоится в итогеНа ординарном эталоне.
Он не опасен. Пусть он шпаритДвусмысленные парадоксыИ пусть себе воображает,Что он силен в стихах и в боксе.
Мне нравится его веселость,Как он беспечен и нахален,И даже то, как тычет в соусОгрызок сигареты «Таллин».
А в круглом блюде груда раков,Пузырчатый янтарь бокала,И туч и дымов странный ракурсВ крутом окне полуподвала.
Подражание Феокриту
Песню запойте для нас, милые Музы!Лепит понтийский закат тень на вершине.Воздухом нежной зимы пахнут арбузы,Медом осенней зари – спелые дыни.
Песню запойте для нас, милые Музы!В час, когда примет волна цвет апельсина,В час, когда к козьей тропе выйдут Отузы,Песню запойте для нас кратко и сильно.
Песню запойте для нас, милые Музы!Медь ядовитых высот солнце чеканит.Вместе с вечерней зарей сбросим обузы,Все, что тревожило нас, в вечности канет.
Но еще видно, как там, на перевале,Вывесил цепкий кизил алые бусы.Вспомните, как в старину вы нам певали,Песню запойте для нас, милые Музы!
С постепенной утратой зренья