Как поступить? На заре,Может быть, даже и лучшеПальцем писать на золеИли на утренней туче.
Два стихотворения
I
Он заплатил за нелюбовь Натальи.Все остальное – мелкие детали:Интриги, письма – весь дворцовый сор.Здесь не ответ великосветской черни,А истинное к жизни отвращенье,И страсть, и ярость, и души разор.
А чья вина? Считайте наши виныТе, что умеют сосчитать свои,Когда уже у самой домовиныСошлись концы любви и нелюбви.
И должен ли при сем беречься гений?О страхе должен думать тот, другой,Когда перед глазами поколенийВ запал курок спускает нетугой.
II
Что остается? Поздний Тютчев?Казалось, жизнь ложится в масть.Уже спокоен и невлюбчив.И вдруг опять – стихи и страсть.
Что остается? Поздний тоже,Но, Господа благодаря,Вдруг упадающий на ложеВ шум платья, листьев, октября.
Что остается? Пушкин поздний?Какой там – поздний! Не вчера ль —Метель, селитры запах грозный,И страсть, и гибель, и февраль…
Какой-то ветер нынче дул
Какой-то ветер нынче дул,Однообразный, безутешный.И моря равномерный гулМешался с ним во тьме кромешной.
Так без начала и конца,В однообразии усталом,Как колыбельная вдовцаНад сиротою годовалым.
Средь шумного бала
Когда среди шумного балаОни повстречались случайно,Их встреча, казалось сначала,Была не нужна и печальна.
Он начал с какого-то вздораВ своем ироническом тоне.Но, не поддержав разговора,Она уронила ладони.
И словно какая-то силаВозникла. И, как с палимпсеста,В чертах ее вдруг проступилаЕго молодая невеста —
Такой, как тогда, на перроне,У воинского эшелона,И так же платочек в ладониСжимала она обреченно.
И в нем, как на выцветшем фото,Проявленном в свежем растворе,Вдруг стало пробрезживать что-тоБылое в лице и во взоре.
Вдвоем среди шумного балаУшли они в давние даты.– Беда, – она тихо сказала, —Но оба мы не виноваты.
Меж нашей разлукой и встречейВойна была посередине.И несколько тысячелетийНевольно нас разъединили.
– Но как же тогда, на вокзале,Той осенью после победы, —Вы помните, что мне сказалиИ мне возвратили обеты?
– Да, помню, как черной вдовоюБрела среди пасмурных улиц.Я вас отпустила на волю,Но вы же ко мне не вернулись…
Вот так среди шумного бала,Где встретились полуседыми,Они постигали началоБеды, приключившейся с ними.
Все, может быть, было уместно:И празднества спад постепенный,И нежные трубы оркестра,Игравшего вальс довоенный.
Часовой
Л(ьву) К(опелеву)
Нельзя не сменять часового,Иначе заснет на посту.Нельзя человека живогоВо всем уподобить кусту.
Горячего чая в землянкеНапиться ему не грешно.Пускай переменит портянкиИ другу напишет письмо.
Пусть тело, что стыло и дрогло,Задремлет – и вся недолга,Забыв о величии долга,Не помня себя и врага.
Стансы
Начнем с подражанья. И этоНеплохо, когда образец —Судьба коренного поэта,Приявшего славный венец.
Терновый, а может, лавровый —Не в этом, пожалуй что, суть.Пойдем за старухой суровой,Открывшей торжественный путь.
И, сами почти уже старцы,За нею на путь становясь,Напишем суровые стансыСовсем безо всяких прикрас.
В тех стансах, где каждое словоДля нас замесила она,Не надо хорошего слогаИ рифма пусть будет бедна.
Зато не с налету, не сдуру,Не с маху и не на фуфу,А трижды сквозь душу и шкуруПротаскивать будем строфу.
Великая дань подражанью!Нужна путеводная нить!Но можно ли горла дрожаньеИ силу ума сочинить?
И как по чужому каркасуСвое устроенье обжать?И можно ли смертному часуИ вечной любви подражать?
Начнем с подражанья. Ведь позжеПридется узнать все равно,На что мы похожи и гожиИ что нам от Бога дано.