Другу-стихотворцу
Ю(рию) Л(евитанскому)
Все, братец, мельтешим, все ищем в «Литгазете» —Не то чтоб похвалы, а все ж и похвалы!Но исподволь уже отцами стали детиИ юный внук стихи строчит из-под полы.
Их надобно признать. И надо потесниться.Пора умерить пыл и прикусить язык.Пускай лукавый лавр примерит ученицаИ, дурней веселя, гарцует ученик!
Забудь, что знаешь, все! Иному поколеньюДано себя познать и тратить свой запал,А мы уже прошли сквозь белое каленье,Теперь пора остыть и обрести закал.
Довольно нам ходить отсюда и досюда!А сбиться! А прервать на полуслове речь!Лениться. Но зато пусть хватит нам досуга,Чтоб сильных пожалеть и слабых уберечь.
Теперь пора узнать о тучах и озерах,О рощах, где полно тяжеловесных крон,А также о душе, что чует вещий шорох,И ветер для нее – дыхание времен.
Теперь пора узнать про облака и тучи,Про их могучий лет неведомо куда,Знать, что не спит душа, ночного зверя чутче,В заботах своего бессонного труда.
А что есть труд души, мой милый стихотворец?Не легковесный пар и не бесплотный дым.Я бы сравнил его с работою затворниц,Которым суждено не покидать твердынь.
Зато, когда в садах слетает лист кленовый,Чей светлый силуэт похож на древний храм,В тумане различим волненье жизни новой,Движенье кораблей, перемещенье хмар.
И ночью, обратясь лицом к звездам вселенной,Без страха пустоту увидим над собой,Где, заполняя слух бессонницы блаженной,Шумит, шумит, шумит, шумит морской прибой.
Что за радость!
Что за радость! Звуки штормаВозле самого окна.Ночь безумна и просторна,Непонятна и черна.
Море – тыща колоколен,Ветер – пуще топораИ готов валить под кореньВековые тополя.
Что за радость! Непогоды!Жизнь на грани дня и тьмы,Где-то около природы,Где-то около судьбы.
Свободный стих
Я рос соответственно времени.В детстве был ребенком.В юности юношей.В зрелости зрелым.
Поэтому в тридцатые годыя любил тридцатые годы,в сороковыелюбил сороковые.
А когда по естественному законувремя стало означатьсхождение под склон,я его не возненавидел,а стал понимать.
В шестидесятые годыя понимал шестидесятые годы.И теперь понимаю,что происходити что произойдетиз того, что происходит.
И знаю, что будет со мной,когда придет не мое время.И не страшусь.
Был ли счастлив я в любви
Был ли счастлив я в любви,В самой детской, самой ранней,Когда в мир меня влеклиПтицы первых упований?
Ах! в каком волшебном трансеЯ в ту пору пребывал,Когда на киносеансеЛокоть к локтю прижимал!
Навсегда обреченыНаши первые любови,Безнадежны и нежныИ нелепы в каждом слове.
Посреди кинороманаИ сюжету вопрекиОна ручку отнималаИз горячечной руки.
А потом ненужный светЗажигался в кинозале.А потом куда-то в снегМы друг друга провожали.
Видел я румянец подЛоконом из теплой меди —Наливающийся плодС древа будущих трагедий…
Реанимация
Я слышал так: когда в бессильном телеПорвутся стропы и отпустят дух,Он будет плавать около постелиИ воплотится в зрение и слух.
(А врач бессильно разведет руками.И даже слова не проговорит.И глянет близорукими очкамиТуда, в окно, где желтый свет горит.)
И нашу плоть увидит наше зренье,И чуткий слух услышит голоса.Но все, что есть в больничном отделенье,Нас будет мучить только полчаса.
Страшней всего свое существованьеУвидеть в освещенье неземном.И это будет первое познанье,Где времени не молкнет метроном.
Но вдруг начнет гудеть легко и ровно,Уже не в нас, а где-то по себе,И нашу душу засосет, подобноАэродинамической трубе.
И там, вдали, у гробового входа,Какой-то вещий свет на нас лия,Забрезжат вдруг всезнанье, и свобода,И вечность, и полет небытия.