А внуков Уцы прогналиОбратно в цыганский табор.И стали ее внукиЦыганскими королями.
Они на скрипках играют.Они поют при гитарах.На старых гадальных картахЕсть их изображенье.
Кабаретная баллада
Жил-был король Гильом ВторойИ мирно правил он.И всем, кто кланялся ему,Он отдавал поклон.Но в королевстве – трам-тарам!Суровый был закон:Чтоб каждый не в свое не лез.Иначе дураку,Который не в свое полез,Оттяпают башку.Пахали пахари его,Погонщик гнал осла,И дева милая однаЯгненочка пасла.И музыкантша там была,Прелестная Мими,Она играла – трам-тарам! —На флейте до-ре-ми.Зачем же им в чужое лезть,В дела не по плечуИ ради этого башкуПодставить палачу?Король уехал отдыхать.Остался у руляЕго сиятельный маркизКартон де Труляля.И он нарушил – трам-тарам! —Законы короля.И каждый не в свое полезПорядку вопреки,Поскольку страх у всех исчезОстаться без башки.Пошли портные воевать,Жандармы – петь в церквах,А мукомолы – суд вершить,Воссев на жерновах.Вручили звание послаПогонщику осла.Мими маркизу ТруляляРебенка принесла.Одна лишь дева – трам-тарам! —Ягненочка пасла.Так каждый не в свое полез,В дела не по плечу.Стать воспитателем детейОсталось палачу.Пока отсутствовал король,Сбесилась вся печать.И цензор начал сочинять,Редактор – запрещать,А сочинитель в цирк пошелИ так смешил народ,Что мог наверняка попастьВ опасный оборот.Но в королевстве – трам-тарам —Все шло наоборот:Того, кто не в свое полез,Все чтили, как божка.И возносилась до небесДурацкая башка.Пришел из отпуска король.И увидал король,Что каждый подданный егоНе ту играет роль.Башмачник пел, судья латал,Хорист ковал металл,Писатель в цирке гоготал,Палач детей питал.Но вмешиваться – трам-тарам! —Король в сие не стал.Поскольку не в свое полезтьНе пожелал король.Он сел с девицей на ослаИ поскакал в Тироль.Адье, мадам, адье, мосье!В Тироль! В Тироль!
Трудней всего выздоровленье памяти
Трудней всего выздоровленье памяти.Спрошу: – Ты помнишь? Скажешь:– Нет причины.Увижу камедь – я леплю из камеди.Увижу глину – я леплю из глины.
И лепится какая-то нелепица,Какие-то уродцы, карлы, мимы,А память, может, вовсе и не лечится.Пути Господни неисповедимы!
Меня ты не отпустишь. Осторожно
Меня ты не отпустишь. ОсторожноВведешь меня в Харонову ладью.И мы тогда поймем, как невозможноСказать: «Постой. Не уходи. Люблю».
Но перевозчик строго, отрешенноНас будет ждать, нетороплив и тих,Покуда я из той ладьи ХаронаБлагословлю на жизнь детей моих.
И лодочник опустит весла плавно,Вокруг сомкнется черная вода.Прости-прощай, княгиня Ярославна,Твой Игорь не вернется никогда!
Так омочи в реке рукав бобровый,Омой свои шелковые крыла!Увидишь тень ладьи во мгле лиловой.Тогда поймешь, что молодость прошла.
Валя-Валентина
Бой вспоминается потом.В тылу. На госпитальной койке.Ночами часто будит стонТяжелораненого Кольки.
Прокручивается киноНа простыне, как на экране.Обстрел. Команда заодноС обрывком энергичной брани.
Все возвращается – деталь,Неподходящая экрану,Как комсомольский секретарьКишки запихивает в рану…
Азарт. Бросок. «Стреляй же…!»«Ура!» звучащее не густо.Нет, это не годится дляДокументального искусства.
Но утренний приход сестрицПригоден для кинокартины,Особенно насчет ресницСестрицы Вали-Валентины.
Ее не тронь! Словцом хотя б!И не допустят матерщиныНе больно верящие в бабГвардейцы Вали-Валентины.
О ней возможен разговорВозвышенный, почти стихами.Тяжелораненый саперО ней во сне скрипит зубами.
А этот госпитальный быт!О чем еще мечтать пехоте!Лежишь на чистой койке. Сыт.И вроде с Родиной в расчете.
Да, было. А теперь печет:Иные раны, карантины.И с Родиной иной расчет.И нету Вали-Валентины.