Я душу с тоски разую.Закрою покрепче двери,Чтоб мучить тебя, чужую,За то, что своей не верю,За то, что сто лет не бачил,Какая ты нынче стала,За то, что холод собачий,И дождь, и вороньи стаи,И псы цепные брешут,В ночи чужого чуя,И реже все,и режеНад нами сны кочуют!..
И нет, не бредить снами,Покуда беды дуютИ вся Россия с намиВо весь простор бедует!
Как смеют женщину ругать
Как смеют женщину ругатьЗа то, что грязного солдатаОна к себе пустила в хату,Дала попить, дала пожрать,Его согрела и умыла,И спать с собою положилаЕго на мужнину кровать?
Не потому, что ты хорош,А потому, что сир и жалок,Она отдаст последний грошИ свой последний полушалокЗа синеватый самогон,Чтоб ты не в такт тоске-баянуСтонать полы заставил спьяну,Стуча зубастым сапогом.
О, ей не нужен твой обман,Когда ты лжешь, напившись вдосыть:Любви не ждет, писать не просит.Уже звучат слова команд,И ветер издали доноситЛихую песню сквозь туман.
А после, на ночном привале,Тоску сердечную скрывая,Бахвалясь перед дураком,Кисет с дареным табакомДостанешь ты из шинелюхиИ, рыжеватый ус крутя,Промолвишь, будто бы шутя:– Да что там бабы…Бабы – шлюхи!..
Прости, солдат, мой грубый стих.Он мне напомнил те минуты,Когда супротив нас двоихЛомились немцы на редуты.И пулемета злая дрожьТогда спасала нас от страха,И ты, на бинт порвав рубаху,Был не по-здешнему хорош.
И если нас с тобой, солдат,Потомки будут видеть чище —Неверность женщине простят,Но за неблагодарность взыщут.
Девочка
Восемь дней возила иудеевНемчура в песчаные карьеры.Восемь дней, как в ночь Варфоломея,Землю рыли и дома горели.
«Слушай, Бог!» – кричали их раввины.«Слушай, Бог!» – рыдали их вдовицы.И Господь услышал неповинных —Спас одно дитя от рук убийцы.
Девочка, растрепанный галчонок,Бурей исковерканная птаха.И глаза – не как у всех девчонок —Полусумасшедшие от страха.
Я обнял несчастного ребенка,Сел на покосившемся крыльце с ней,Расчесал ей волосы гребенкой,Волосы из Песни песней.
Девочка! И я ношу и греюПод личиной грубой и несхожейСердце Божьей милостью евреев,Милости не заслуживших Божьей.
1942
Паек уменьшен был на треть,Но только начался обстрел,Я весь запас двухдневный съел,Чтоб натощак не умереть.
Потом был снова путь без карт,Без компаса, по облакам.И таял снег. И шли сквозь мартОстатки нашего полка.
А голод пух в мозгу. КричалВ кишках.Тащили пушки на руках.Был март. И снег чернел, тончал,Сырел, как сыпь. И трупом пах.
Промерзший, черствый труп хирелВ снегу, оттаяв. И в бредуЯ у него нашел еду:Пяток заволглых сухарей.
И, приотстав, как пес в углу,Закрывшись рукавом, сопя,Оглядываясь, торопясь,Я ел.И снова шли сквозь мглуОстатки нашего полка.
И пушки вязли в колеях.Был март. И снег хирел и чах,И на оттаявших ветвяхСырели облака.
Атака
Перед атакой пили ром,Захваченный вчера в траншее.В прокисшей глине вчетверомСидели мы, упрятав шеи.
Артподготовка, а за ней —Вперед, в штыки, через лощину,Через людей, через коней,И раненых, и матерщину.
Сперва давленье изнутриИ только памяти биенье,Но нагнетают пушкариСнаружи равное давленье.
И смерть кончается. И лжет.Штык молодец, а пули – дуры.И рвутся смельчаки на ДЗОТ,Закрыть собою амбразуры.
Но мины рвутся на куски,Удар – и грудью на дорогу!Я жив! Я ранен! Слава богу —Отвоевался! – Нет руки.
Из цикла «Дорога на Польшу»
I
Мы в старый дом вошли. А стужаАлмазом режет, как стекольщик.Мы в угол прислонили ружья.– Хозяйка, далеко до Польши?
Покурим. Помолчим. И в хлесткий,Упорный дождь ныряет «виллис».Кресты пугались перекрестков.Погосты белые молились.