Так спят на оттаявшей пахоте,Уткнувшись пробитыми лбами.Так спят утонувшие в заводиСлепцы с травяными чубами…
Мы спим под разметанной крышею,Любимцы фортуны и чести,От дома надолго отвыкшие,Привыкшие к смерти и мести.
В шесть часов вечера после войны
Вот когда припомнились друзья!Вот когда пошли терзать разлуки!Вспомнили про души – ведь нельзя,Чтоб всегда натянуты, как луки.
И куда помчится мой двойникЧерез все пределы ожиданья?С кем он в шесть часов после войныПобежит на первое свиданье?
Он устал… Иных давно уж нет…Камни у разбитого Рейхстага…В тишину, как лекарь в лазарет,Ночь идет, не замедляя шага.
Кислой медью крыши зеленя,Ночь идет в просветы стен без стекол.Медный труп зеленого коняСкалится, поваленный на цоколь.
Здесь в тиши накрыт наш скромный стол.Шесть часов… Мы празднуем победу.Но никто на праздник не пришел.Те, кого позвал бы я к обеду,
Где они, поэты и друзья?Кто убит, а кто пропал без вести.А который, может быть, как я,Пьет коньяк в проклятом Бухаресте.
Трудно в тишине дышать и жить…И сосед сказал, вздохнув глубоко:– Может, этот праздник отложить —Здесь ведь до Парижа недалеко…
Божена
Нас обнимали украинки,Нас целовали польки…Кто сосчитает, сколькоБыло их, нежных и грустных:Бандитские жинки под Сарнами,Под Ковелем – брови черные,Под Луковым – очи чарные,Под Седлецом – косы русые.
Но все равно не утолитьДуше бессмертной жажды.И как болело, так болитУ любящих однажды.
От переправЛевей Пулав,Вперед передовых заставВрывался на броневикахОтряд, кося заслоны.
И нам полячки на рукахТащили крынки молокаИ хлеб недосоленный.
На третий день нам отдых дан:Расположиться по домам,Оставив караулы.И спирта выдать по сту грамм,Чтоб выпили и отдохнули.
Закон войны суров и строг:Вот хлеба черствого кусок,Вот спирта синего глоток.Но входит женщина к тебе —И к черту сыплется закон,Хотя бы на короткий срок…
Был смех ее как тихий снег:Слегка слепил и жег.И сыпался с ресниц и век,И я заснуть не мог,Хотя без отдыха и снаТри дня нас мучила война.
Божена! Здесь бы обрубитьПути. Влюбиться наповал.Чтоб только дальше не идти,Чтоб только губы целовал.Забыть, что нас сжимает сетьПорядков и примет,Что отступает по шоссеЧетвертый регимент,Что отдых – несколько часов,А после – сердце на засов…
И вдруг парабеллум пролаялГде-то за пологом ночи.И сразу пошла удалаяКосить пулеметная очередь.
И мы по-солдатски вставали,Вмиг забывая про губы.И мы на бегу надевалиТяжелые наши тулупы.
Нас властно хватала за ворот война:Мужская работа – да будет она!Прощай, моя радость, Божена, Божена!Я мог быть блаженным —Да воля нужна!
Так рубят лозу на скаку
Так рубят лозу на скаку,Так гнется струя голубая,Так прежнюю нашу тоскуСобытья навек обрубают.
Не стоит на сытость менятьБездомье и чистую совесть.Нам хватит о чем вспоминать,Но этим не кончилась повесть.
Пять дней тарахтел эшелон,Деревни в потемках чернели,И били погосты челомБесчисленным серым шинелям.
Курили зловредный табак,Уже помирать приготовясь.Так было. И помнится так.Но этим не кончилась повесть.
На годы покой потерятьВ горячем, всемирном потопе.Солдаты судьбу матерятВ простреленном мокром окопе.
И пуля собьет на бегу.Атака – и это не новость!Застывшие трупы в снегу.И этим не кончилась повесть.
В начале такого-то дняОчнуться в дыму окаянном,Услышав, что в море огняСдается Берлин россиянам.
И скинуть гранаты с ремня,От сердца отринуть суровость.Ты дожил до судного дня.И этим не кончилась повесть.
Бандитка
Я вел расстреливать бандитку.Она пощады не просила.Смотрела гордо и сердито.Платок от боли закусила.
Потом сказала: «Слушай, хлопец,Я все равно от пули сгину.Дай перед тем, как будешь хлопать,Дай поглядеть на Украину.