3
Назначенье поэта —Счастье или ярмо?Ты, Марина, – кометаВ полете ее непрямом.
Ты еще возвратишьсяИз далеких гостей,Когда в мире затихшемБудут мерять по силе страстей.
Ты еще повторишься —Не как облако в тихой воде,А как в песнях парижскихИ московских людейПовторяются вольные,Не признавшие властиНакопившейся молнииНакипевшие страсти.
Когда я умру, перестану
Когда я умру, перестануЛюбить, ненавидеть, дышать,Хочу, чтобы много народуЯвилось меня провожать.
Пускай похоронные трубыРыдают о том, кто усоп.Пусть все будет очень прилично:Цветы, и карета, и гроб.
Поставят мой гроб на карету,Заметят, как дом опустел.А я даже бровью не двину,Я всех огорчить захотел.
Мне будет до ужаса странно,Когда зарыдают друзья.Кого это нынче хоронят?Неужто в гробу – это я?
Тот я, что болел скарлатинойИ видел, как падает снег,И папа читал мне: «Как нынеСбирается вещий Олег».
Тот я, что с домашней котомкойОднажды ушел на войну.А ты на дорогу глядела,Припав головою к окну.
Не я ли стихи о РоссииЗаписывал в старый блокнот.Не я ли в лихую атакуВодил пулеметный расчет.
Не я ли в дырявой шинелиТревожно дремал у огня.И польские панны любилиНеужто совсем не меня!
Мне будет до ужаса странно,Что я был счастлив и любим,Что был совершенно не этим,Что был совершенно другим.
Ведь я же не все еще сделал!Ведь я перед всеми в долгу…Тогда захочу я проснуться,Да веки открыть не смогу…
Презренье
Презренье к себе и презренье к тебеЗа то, что так поздно явилось прозренье!За грехопаденье – презренье судьбе,Презренье душе за елей примиренья.Презренье руке за пожатье врагам,Презренье устам за оковы молчанья,Презренье согнувшим колени ногам,И горлу, где не прекратилось дыханье,И шее, согбенной, как выя коня,Ушам, постепенно лишившимся слуха, —Презренье всему, что творило меняИз плоти трусливой и рабского духа.
Жил стукач
Жил стукач на свете белом,Жалкий, робкий и ничей —Самый скромный, оробелыйИз сословья стукачей.
Не чиновный и не штатный,Где-то, кем-то он служил.И, влача свой крест бесплатный,Честно голову сложил.
Это было у музея,Где безумная толпаТяжкой дверью ротозеяРаздавила, как клопа.
По дознании нестрогомОн попасть на небо мог.И стоял он перед БогомГолый, сизый, как пупок.
Бог похож на дед-мороза,Но, пожалуй, чуть добрей.Он сказал: «Утри-ка слезыИ не стой-ка у дверей!
Ты невинен и невзрачен.Не тревожься ни о чем.Ты навечно предназначенБыть на небе стукачом».
И сошел наш небожительНа небесные луга.Стал он ангел-доноситель,Бога доброго слуга.
Страх
Чей-то голос звучит у заплота,Кто-то вдаль проскакал на коне,Где-то рядом стучатся в ворота.Не ко мне, не ко мне, не ко мне.
Я закрылся на восемь запоров,Я замкнулся на восемь замков.Псы мои сторожат у заборов,Брешут с белым оскалом клыков.
Я не слышу, не вижу, не знаю,Я живу ото всех в стороне.Ходят люди по нашему краю.Не ко мне, не ко мне, не ко мне.
Ходят люди, ко мне не заходят,Просят люди, ко мне не зайдут,Даже споры со мной не заводят,Разговоры со мной не ведут.
Я сквозь ставни гляжу на дорогу,Припадаю ушами к стене.Где-то в двери стучат. Слава богу —Не ко мне, не ко мне, не ко мне!
Чужие души
Я научился видеть лицаНасквозь – до самого затылка.Что ни лицо – то небылица,Что не улыбка – то ухмылка.
И плоть становится стеклянной…И вот на души я глазеюИ прохожу с улыбкой страннойПо медицинскому музею,
Где в голубом денатурате,Слегка похожие на уши,С наклейкою на препарате,Качаются чужие души.
Они уродливо-невинны,У них младенческие лица,Они еще от пуповиныНе постарались отделиться,
Они слепые, как котята,Их назначенье так убого!И в синеве денатуратаОни качаются немного.