В том городе – только прощаньеИ запах горючего сланца.Счастливы мы или печальны?Как знать? И откуда дознаться?
Вновь стою пред лицом событий
Вновь стою пред лицом событий,Перед морем, сушей и твердью,Целый день, как гений в зените,Полон пламени и бессмертья.
Потому что чувства бессмертны,И, когда истлевают цели,Стая чувств, шумна и несметна,Как в скале, гнездуется в теле.
Не надо спать, не надо глаз смыкать
Не надо спать, не надо глаз смыкать,Отсутствовать при этакой погоде,Когда кругом такая благодать —Во мне самом, а может быть, в природе.
Нет зла. Есть снег и солнце. Ты и я.Коварства нет. Есть дом с надежной дверью.Есть белизна постели. Нет вранья.Есть ты и я. И снег. И нет неверья.
Есть ты и я. И снег. И лес. И дом.Дорога. Сани. Белизна постели.Печные трубы. Реки подо льдом.Колодцы. Шубы. Нежные метели.
И валенки. И круглые следы.И псы. И кони. Избы. И деревья.Есть ты и я. И сны. И нет вражды.Нет зла. Коварства нет. И нет неверья.
Будь счастлив, сын, мечтой о лете
Будь счастлив, сын, мечтой о летеВ дни снегопада, в феврале,Покуда снег, как лебедь к Леде,Слетает медленно к земле.
Будь счастлив, сын, мечтой о юге,В час серой скуки зимним днем,Когда туман бинтует рукиСадов белесым полотном.
Будь счастлив, сын, мечтой о мореВ глуши февральского житья,Где сгинут снег, туман и гореИ будет море, ты и я.
Пью водку под хрустящую капустку
Пью водку под хрустящую капустку.В окне луна. Снаружи слышен хрустЗадумчивых шагов по первопутку.Все это вместе навевает грусть.
Пью. Наливаю. По второй, по третьей.Шаги затихли. Вечер снова тих.И опыт четырех десятилетийПонуро и печально входит в стих.
Я понимаю, если бы не юмор,Зарезаться бы надо огурцом.Но если вышло так, что ты не умер, —Сиди и пей с потерянным лицом.
Пью. Наливаю. Пятую. Шестую.Закусываю, глядя на луну.И все живу. И все же существую.А хорошо бы снова на войну.
Был вечер, полный отвращенья
Был вечер, полный отвращенья,Где в пустоту лилось вино,Слова, лишенные значенья,Плели мы, как заведено.
Светало. И хозяин дома,Честолюбивый старый шут,Нас вывел в город незнакомыйПод купол неба, как на суд.
Плелись мы улочкою странной —Сады и нет почти жилья,И вдруг во тьме, как дар нежданный,Раздался голос соловья.
В нем только страсть. В нем нет порыва,В нем только суть, в нем только страсть,Но этот голос нам на дивоВ ту ночь не дал нам запропасть.
Та ночь была началом ритма,Началом Анны и любвиИ выходом из лабиринта,Нить Ариадны – соловьи.
Зачем, зачем в ту ночь святуюЯ не поверил, что спасен,Что полюбил, что существую,Что жив, что это все не сон.
Был день рожденья, поезд, розы,И страх – она не та, не та…И снова ритм вагонной прозы:Та-та, та-та, та-та, та-та.
А после – жар, под стать простуде,Озноб, недомоганье, дрожь…И вот вокруг – чужие людиИ Анны больше не найдешь…
И все уже невозвратимо.Нет Анны, и ушли года.Чужие руки… Запах дыма…Какая жизнь!.. Беда! Беда!
Хотел бы я жить, как люблю и умею
Хотел бы я жить, как люблю и умею,Но жить не хочу я и жить не умею.Когда-то имел я простую идею.А нету идеи – и я холодею.
Да, я холодею, и надо неметь.Но, Боже, ведь быть не могу бессловесен.Ведь ты мне вручил колокольную медь,И пенье, и странную надобность песен.
Хотел бы я жить, но, увы, не могу!Хотел бы я верить, но, Боже, не верю.Хотел бы не лгать – ежедневно я лгу,Хотел бы терять, но жалею потерю.
О Боже, о Боже, кто может помочь!Какой собутыльник приникнет к стакану?О, как ты желанна мне, вечная ночь,В которую кану! В которую кану!
Откуда я?
Откуда я?Из тридцатых?А может – из сороковых?А может – из шестидесятыхИли семидесятых?Жизнь моя не лежитВ такой хронологии строгой.Свои пути избирая,Я избегал боковых.А шел прямой дорогой.Своей простой дорогой.