Иду, в карманы руки пряча,И пахнет рыбою февраль…
Старик
Старик с мороза вносит в домОхапку дров продрогших.В сенях, о кадку звякнув льдом,Возьмет железный ковшик;
Водой наполнит чугунок,Подбросит в печь полешки.И станет щелкать огонекКаленые орешки.
Потом старик найдет очки,Подсядет ближе к свету,Возьмет, как любят старики,Вчерашнюю газету.
И станет медленно читатьИ разбираться в смысле,И все событья сочетатьВ особенные мысли.
Наташа
Неужто девушке НаташеНесладко жить в родной стране?Чего ей мало? Хлеба? Каши?Да нет, достаточно вполне.
Ей сладок хлеб, и сон ей сладок,И дом ей мил, и сад ей мил.Мила ей стопочка тетрадокИ столик с пятнами чернил.
Милы искусственные розыИ свист запечного сверчка.А после первого морозаРябина горькая сладка.
А эти танцы в воскресеньеВ соседнем клубе заводском!И провожанье, и веселье,Запорошенное снежком!
Милы ей складки юбки чиннойИ новенькие башмачки.И сладок приступ беспричиннойИ обещающей тоски.
Ей мило все на белом светеИ все имеет свой резон…А мы! А мы уже не дети,Нам горек хлеб. И труден сон.
Я с ней беседую часами,И мне не хочется стареть,Когда учусь ее глазамиНа мир доверчиво смотреть.
Я вышел ночью на Ордынку
А(нне) А(хматовой)
Я вышел ночью на Ордынку.Играла скрипка под сурдинку.Откуда скрипка в этот час —Далеко за полночь, далекоОт запада и до востока —Откуда музыка у нас?
Над Невой
Весь город в плавных разворотах,И лишь подчеркивает дальВ проспектах, арках и воротахКлассическая вертикаль.
И все дворцы, ограды, зданья,И эти львы, и этот коньВидны, как бы для любованьяПоставленные на ладонь.
И плавно прилегают водыК седым гранитам городским —Большие замыслы природыК великим замыслам людским.
Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал
Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.Я любил, размышлял, воевал.Кое-где побывал, кое-что повидал,Иногда и счастливым бывал.
Гнев меня обошел, миновала стрела,А от пули – два малых следа.И беда отлетала, как капля с крыла,Как вода, расступалась беда.
Взял один перевал, одолею второй,Хоть тяжел мой заплечный мешок.Что же там – за горой? Что же там – под горой?От высот побелел мой висок.
Сорок лет. Где-то будет последний привал?Где прервется моя колея?Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.И не допита чаша сия.
Заболоцкий в Тарусе
Мы оба сидим над Окою,Мы оба глядим на зарю.Напрасно его беспокою,Напрасно я с ним говорю!
Я знаю, что он умирает,И он это чувствует сам,И память свою умеряет,Прислушиваясь к голосам,
Присматриваясь, как к находке,К всему, что шумит и живет…А девочка-дочка на лодкеДалеко-далеко плывет.
Он смотрит умно и степенноНа мерные взмахи весла…Но вдруг, словно сталь из мартена,По руслу заря потекла.
Он вздрогнул… А может, не вздрогнул,А просто на миг прерваласьИ вдруг превратилась в тревогуМеж нами возникшая связь.
Вдруг понял я тайную повесть,Сокрытую в этой судьбе,Его непомерную совесть,Его беспощадность к себе,
И то, что он мучает близких,А нежность дарует стихам…На соснах, как на обелисках,Последний закат полыхал.
Так вот они – наши удачи,Поэзии польза и прок!..– А я не сторонник чудачеств, —Сказал он и спичку зажег.
Болдинская осень
Везде холера, всюду карантины,И отпущенья вскорости не жди.А перед ним пространные картиныИ в скудных окнах долгие дожди.
Но почему-то сны его воздушны,И словно в детстве – бормотанье, вздор.И почему-то рифмы простодушны,И мысль ему любая не в укор.
Какая мудрость в каждом сочлененьеСогласной с гласной! Есть ли в том корысть!И кто придумал это сочиненье!Какая это радость – перья грызть!