Пелена. Ничего не слышу, кроме ударов баса и собственного сердца. Я чувствую, как кровь шумит в висках. Как будто кто-то сжал внутри кулак.
Всё.
Хватит.
Я разворачиваюсь, шагаю к лестнице.
Сначала медленно, потом быстрее.
Спускаюсь вниз — и каждый шаг будто вдавливает злость глубже в землю.
Ни один человек не тронет то, что моё.
Даже если я сам ещё не понял, почему считаю её своей.
Я подхожу к ним быстрее, чем сам успеваю понять, зачем. Свет прыгает, тела мелькают, бас давит в уши — и в этой куче я слышу только собственный голос, острый и громкий:
— РУКУ УБРАЛ!
Парень, чей палец на её спине ещё секунду назад казался таким бесхребетным преимуществом, вздрагивает так, что почти роняет бутылку. Он сжался в одно мгновение — взгляд побежал в сторону, губы заполчали — и он, как ошпаренный, отступил назад и убежал, не оглянувшись. Видно было, что не просто испугался, а почувствовал на себе тот невидимый вес, который я кладу на людей одним своим приходом.
Она замирает. Плечи напрягаются. Она медленно поворачивается — прямо в глаза. Большие, голубые, полные шока и вызова одновременно.
— Ты что тут делаешь? — слышу её ровный вопрос.
— Что, не ожидала? — говорю коротко. — Если я сказал, что ты должна приехать, значит — приедешь. Ты ушла, не предупредив, хотя была нужна для дела. Ответственность никуда не уходит. За это будет расплата. Её губы сжались. Голос режет как стекло:
— Ты что, больной? — её глаза сверкают. — Расплата? Я не обязана подчиняться твоим бредовым правилам! Сегодня мой вечер, и я имею право хотя бы один раз отдохнуть!
— У тебя нет прав, когда ты должна мне, Заноза, — отвечаю я ровно.
— Да иди ты! — она делает шаг, пытается уйти, но я ловлю её за руку, притягиваю к себе. Свет вспыхивает, и в этот момент диджей, как будто нарочно, ставит медленную песню. Толпа вокруг нас растворяется в плавном ритме.
Я кладу ладонь ей на спину. Тёплая, гладкая, и от этого тепла будто бьёт током.
Она поднимает взгляд — и в нём не страх, а разъярённая решимость.
— Да никогда я не поверю, — говорит тихо, но остро, — что из-за какого-то телефона ты решил превратить меня в свою «приди-подай». Скажи честно, зачем ты это сделал? У тебя всё есть — деньги, связи, девочки, любая выполнит любое поручение за улыбку. Почему я? Почему именно я?
Музыка бьёт ровным пульсом.
Я смотрю на неё и впервые не нахожу сарказма.
— Знаешь, — говорю после паузы, — возможно, ты права. Телефон... да плевать на него. Может, я и сам виноват, что он тогда разбился. Но то, как ты себя повела — вот что зацепило. Ты не испугалась.
Ты посмотрела мне в глаза и ответила так, как никто не осмеливался. А никто не имеет права так со мной разговаривать.
Она молчит, дыхание сбивается, глаза блестят в полумраке. Между нами остаётся несколько сантиметров, и каждый из них натянут, как струна.
— Так что, извини, дорогая, — говорю тихо, почти у самого уха. — Тебе меня ещё терпеть до января.
Она резко отстраняется.
— Терпеть? — шепчет, почти смеясь, но без радости. — Ты сам не понимаешь, Лев, кого пытаешься «поставить на место».
Она разворачивается, делает шаг в сторону — и я чувствую, что сейчас уйдёт.
И не думаю. Просто действую.
Хватаю её, и запрокидываю на плечо. Она бьётся, пинается, ругается, но я иду сквозь толпу к выходу.
Свет, шум, чужие взгляды — всё стирается.
Я выхожу на улицу, холод бьёт в лицо.
Опускаю её на скамейку у входа.
Она вскакивает, злая, волосы рассыпались, платье чуть сползло с плеча.
Стоит, дышит тяжело, красная от гнева.
Выглядит при этом так, что внутри всё снова сжимается. Я не двигаюсь.
Смотрю на неё. Она поправляет платье, словно восстанавливая границы. И в этот момент я понимаю — ни хрена я не контролирую. Ни её. Ни себя. Ни эту игру.
Перемирие
Оливия
Я бесконечно злюсь. На него, на себя, на весь этот чёртов вечер. Пальцы дрожат, когда достаю телефон, включаю, пытаюсь вызвать такси.
Экран мигает, связь ловит с перебоями.
— Что ты делаешь? — спрашивает он, стоя рядом.
— Такси вызываю, — бросаю, даже не глядя.
— Не надо. Я на машине. Садись, я тебя довезу.
— Не нужно меня никуда довозить, — отвечаю резко. — Ты же сам говорил, что я тебе нужна только чтобы делать то, что ты скажешь. Так вот — не надо делать что-то для меня.
Он смотрит на меня долго, устало.
— Оливия, — произносит тихо. — У меня нет сил спорить. Садись в машину.