Я даже не отвечаю.
Лифт звенит, двери открываются.
Мой этаж.
Я выхожу, машу мужчине рукой и, не оборачиваясь, ухожу по коридору.
Телефон снова пиликает.
Говнюк:
Тебе конец.
Я ухмыляюсь.
— Ну-ну, — шепчу под нос, доставая ключи. — Посмотрим, кто кого.
Покатаемся?
Оливия.
Следующие три дня — тишина.
Ни сообщений, ни звонков.
И, если честно, я даже рада.
Учёба, лабораторные, английский, программирование — вот мой новый мир. Всё время в ноутбуке, формулы, тесты, домашки. Голова кипит, но хотя бы без Харрингтона.
А в общежитии мы с девчонками тоже не скучаем: готовим, болтаем, ржём над всякой ерундой.
Недавно впервые пекли пиццу — ну, как пекли… парни пришли и половину сразу съели.
Зато всем понравилось.
Сегодня — среда.
На улице октябрь, но солнце светит так тепло, будто весна.
Плюс десять, лёгкий ветер, пахнет свежестью.
Я решила надеть голубое платье и сверху белый джемпер, волосы заплела в высокий хвост, кроссовки — белые, рюкзак голубой. И бегу. До звонка пять минут.
Захожу в университет, поворачиваю за угол — и, конечно же, врезаюсь в кого-то.
— Ой, простите! — выдыхаю, не поднимая глаз.
— Ну и ну, — знакомый голос, тёплый, насмешливый. — Ты умеешь извиняться.
Поднимаю голову — и, естественно, это он.
Лев. Тёмно-синее поло, уверенный взгляд, губы в ухмылке.
— Да, умею. Когда действительно виновата, — говорю и пытаюсь обойти. — Пропусти, опаздываю.
Он смотрит так внимательно, будто пытается прочитать мысли. Взгляд скользит по фигуре, и я чувствую, как кожа покрывается мурашками.
— Пожалуй, пара подождёт, — произносит он.
— Нет, не подождёт! — почти кричу. — Мне нужно отмечаться у препода.
Он только хмыкает:
— С преподом я договорюсь.
И берёт меня за руку.
Тянет вниз по лестнице.
На нас смотрят все — и студенты, и Марго, у которой лицо кривится от ярости.
Я шиплю сквозь зубы:
— Харрингтон, ты больной? Отпусти!
Но он не останавливается.
Открывает дверь машины, усаживает меня внутрь, садится сам и заводит двигатель.
— Куда мы едем? — спрашиваю, уже зная, что он не ответит.
— Увидишь, — спокойно говорит он.
Через двадцать минут — ледовая арена.
Я закатываю глаза.
— Ты не устал от катка еще?
— Я никогда не устаю от льда, — отвечает.
В фойе он здоровается с женщиной за стойкой:
— Привет, миссис Кларк. Мы немного покатаемся.
— Конечно, Лев, всё как всегда, — улыбается она.
— Я не буду кататься, — бурчу. — Я плохо стою на коньках.
Он усмехается:
— Ничего, научишься.
Сижу на лавке, туплю в коньки, не понимаю, как эти застёжки вообще работают.
Он уже готов, садится передо мной на одно колено.
Берёт мою ногу, ставит себе на колено, затягивает ремни.
Я замираю. От его близости в груди что-то сжимается.
— Не дёргайся, — говорит спокойно, подтягивая ремни. — Ещё сильнее ослабишь.
Потом делает то же самое со второй ногой, поднимает взгляд и добавляет:
— Теперь можешь падать стильно.
— Очень смешно, — бурчу.
Он подаёт руку, и я, неуверенно, выхожу на лёд.
Первый шаг — и сразу почти падаю, но он ловит, удерживает.
— Спокойно, я держу. Право, лево.
— Я вообще не умею!
— Уже умеешь, — говорит и отпускает мою руку.
Я делаю несколько шагов, еду сама.
Сердце колотится.
Он стоит напротив, наблюдает.
В его взгляде что-то меняется — в нём нет насмешки, нет холодности. Только внимательность. Будто впервые видит во мне что-то большее, чем просто “мышку”.
Мы катаемся по кругу, потом меняем направление.
Смеёмся, спорим, он рассказывает, как впервые вышел на лёд с отцом, когда ему было пять.
— Он тогда сказал, что лёд — это моя жизнь.
— И оказался прав, — говорю.
Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно.
И я отвожу взгляд.
Через несколько минут он подаёт мне руку:
— Хватит, а то ещё решишь, что лёд лучше, чем я.
— Уже решила, — огрызаюсь.
Он смеётся, берёт за руку и уводит к выходу.
Мы идём в небольшое кафе при арене.
Тёплое, уютное, пахнет корицей и кофе.
Он заказывает себе бургер и кофе, мне — просто кофе.
— Есть не будешь? — спрашивает.
— Нет, спасибо.
— Боишься, что растолстеешь?
— Боюсь, что подцеплю твои манеры, — отвечаю.
Он усмехается, берёт чашку, смотрит на меня поверх неё.
— Всё ещё злишься?
— Всегда.
— Привыкнешь.
Мы молча пьем кофе.
Снаружи падает редкий осенний дождь, а в стекле отражаются две тени — его и моя.
И мне почему-то кажется, что вот это — самое странное спокойствие за последние недели.