Хочу что-то сказать, но язык будто не слушается.
Я делаю шаг ближе, беру себя в руки.
Надо говорить спокойно. Уверенно.
Как всегда.
Думаю.
Как сказать так, чтобы она поверила в мои чувства? Как заманить её в ловушку? Как сделать так чтобы она добровольна легла ко мне в постель, а потом выкинуть её из жизни и из головы? Чтобы не сбежала, не посмотрела на меня так, будто я сумасшедший. А потом внутри будто что-то щёлкает. И я выдаю:
— Я думаю… ты мне нравишься, — произношу ровно, глядя прямо в глаза.
— Я хочу, чтобы мы встречались.
Тишина.
Она смотрит на меня, будто я сейчас пошутил.
В глазах ни страха, ни радости — только абсолютное непонимание.
Рот приоткрыт, пальцы сжимаются в кулак, и я вижу, как по её щеке дернулся нерв.
Честно говоря, я ожидал чего угодно — крика, сарказма, даже пощёчины.
Но не вот этой тишины.
От неё почему-то становится не по себе.
Внутри я знаю:
мне нужно, чтобы она влюбилась.
Чтобы всё пошло по плану, чтобы она сама захотела меня.
Чтобы это закончилось так, как я решил.
И всё равно где-то глубоко под кожей скребётся ощущение, что, может, впервые в жизни я начал играть не с ней —
а с самим собой.
Смена направления
Оливия
Я стою, смотрю на него и просто… теряю дар речи.
Он это сейчас серьёзно сказал?
Он — Лев Харингтон, тот самый наглый, самоуверенный тип, который делал из моей жизни ад, — говорит, что я ему нравлюсь?
— Ты с ума сошёл? — вырывается у меня. — Это что, очередная шутка? Или новый способ унижения?
Он спокойно, уверенно смотрит прямо в глаза:
— Я не шучу. Если ты не заметила, я всегда говорю то, что думаю.
Я усмехаюсь.
— Ах да, заметила. Особенно когда приказываешь, контролируешь и считаешь, что весь мир у твоих ног.
Он не моргает.
— Я не ожидаю, что ты сейчас упадёшь ко мне в объятия, Ливи. Я просто хочу, чтобы ты знала — я решил, что хочу за тобой ухаживать. Без игр.
Я смеюсь — нервно, почти истерично.
— Ухаживать? После всего, что ты сделал? После того, как ты таскал меня по поручениям, как собаку? Серьёзно, Харингтон? Ты называешь это "ухаживаниями"?
Он молчит.
Просто стоит. И я впервые вижу, как у него дрогнули глаза.
Не злость. Не раздражение. Что-то другое.
Он делает шаг ближе.
Я отступаю, спиной упираюсь в стену.
Он подходит почти вплотную, и его голос становится низким, хриплым:
— Скажи, что в тот раз… в тот поцелуй… ты ничего не почувствовала.
Я замираю.
— Что? — только и успеваю прошептать.
— Скажи это. Скажи, что ничего не почувствовала — и я уйду. Больше не подойду.
Он смотрит в упор, глаза в глаза.
И вот он — мой шанс.
Просто сказать "нет", и всё закончится.
Но язык не слушается.
Потому что я чувствовала.
Потому что я не могу солгать.
Я молчу.
Он приближается ещё сильнее, и я чувствую, как между нами будто искрит воздух.
Он шепчет:
— Так я и думал.
И целует. Поцелуй не нежный — резкий, требовательный, будто он хочет доказать, что имеет власть даже над моим дыханием.
Я пытаюсь отстраниться, но не могу.
Отвечаю на поцелуй, и внутри всё путается: злость, страх, притяжение, желание.
Он прижимает меня к себе, его ладони скользят по спине, я ощущаю, как сердце бьётся где-то в горле. Мы падаем на диван, я оказываюсь у него на коленях.
Поцелуи становятся глубже, жарче, а мозг шепчет стоп, но тело не слушается.
Телефон звонит.
Резко, громко, не вовремя.
Мы оба отдёргиваемся, тяжело дышим, не в силах сразу поверить, что это реальность.
Он смотрит на меня, глаза темные, голос низкий:
— Ливи… я изменюсь. Я обещаю.
Я не отвечаю. Просто встаю.
Потому что не знаю, чему верить — словам или поцелую. Ему позвонил отец. Сказал срочно приехать. Через несколько минут мы уже сидим в машине. Он довозит меня до общаги, и в дороге тишина. Такая плотная, что даже дыхание кажется громким.
Машина останавливается у общежития. Я уже тянусь к двери, но он вдруг притягивает меня за запястье, разворачивает и снова целует — коротко, но сильно, с каким-то упрямым притяжением, от которого внутри всё переворачивается.
— Завтра, — шепчет у губ, — перед парами я буду ждать здесь. И, Ливи… постарайся меньше думать. Я смотрю на него, злая и растерянная одновременно.
— Всё равно не доверяю тебе.
Он только усмехается, а я выхожу из машины, захлопываю дверь и быстро иду к входу.
Но сердце бьётся так, будто я бегу.
И где-то глубоко внутри понимаю — уже поздно делать вид, что ничего не чувствую.