- Мой муж, - еле слышно произносит она и из последних сил старается улыбнуться. – Спасибо. – шепчет она, проводя рукой по моей щеке, и отключается.
Моя девочка. Соберись, Громов! Сейчас не время раскисать! Я должен сделать всё, чтобы спасти мою малышку. Подхватываю Еву на руки и аккуратно сажусь с ней в машину.
- Антоха, в больницу! – кричу я, и вот мы уже мчим по городу на запредельной скорости, оставив возле ЗАГСа ошарашенных гостей. Я слышу звук полицейских машин, но мне на это сейчас плевать. «Только бы успеть! Только бы успеть!» - как мантру повторяю я, крепко прижимая Еву к себе. Мы подъезжаем к больнице, а следом за нами приезжает целый караван полицейских машин.
- Я разберусь, - говорит Антоха, я киваю и бегу с Евой на руках в больницу.
Там на моё счастье нас встречает врач:
- Что у Вас? – озадаченно спрашивает он.
- Огнестрельное, - коротко бросаю я, и он меняется в лице.
- Каталку, быстро! – кричит он. – Срочно готовьте операционную!
Через несколько секунд медсестра подвозит каталку, я аккуратно укладываю на неё Еву и помогаю ее везти. Мы подъезжаем к операционной. Мою девочку завозят туда, а мне преграждает путь врач.
- Вам туда нельзя, - строго говорит он. Потом внимательно смотрит мне в глаза, будто заглядывает в саму душу и серьезно говорит: - Всё будет хорошо. Верьте!
Он закрывает перед моим носом дверь, и над ней загорается лампочка «Не входить! Идет операция!».
Я падаю на колени и наверное впервые за свою жизнь не могу сдержать слез. Мужчины тоже плачут. И если раньше я считал это признаком слабости и трусости, то теперь точно знаю, что мужчины плачут от безысходности, от осознания, что ты можешь потерять самое дорогое, что есть в твоей жизни, но ты не в силах что-либо изменить.
- Сынок, тебе плохо? – интересуется женщина в белом халате. На вид ей скорее всего за 60.
Я поворачиваюсь к ней, и она ахает:
- Ты ранен! – вскрикивает женшина, видимо замечая кровяное пятно на моей рубашке.
- Нет, - тихо успокаиваю ее я. – Я привез жену с огнестрельным ранением.
- Праздник что ли какой был? – осторожно спрашивает она, показывая на мой парадный костюм.
- Свадьба… - это всё что я могу выговорить.
- Бог ты мой! Бедняга! Ну давай вставай, - она помогает мне встать. - Переоденешься, я тебя чаем с травами напою.
- Я не могу. Я должен быть здесь. – я останавливаюсь, а она ласково смотрит на меня и печально произносит:
- Здесь ты без надобности, милый. Не помощник ты тут. На врачей теперь надежда, да на Бога. А тебе силы нужны. Идём, - она аккуратно тянет меня за рукав, и я иду за ней. Мне почему-то хочется верить этой милой женщине.
Мы идём по длинному коридору, а потом она заводит меня в небольшую уютную комнату, посреди которой стоит стол со стульями, а по бокам какие-то тумбы и шкафы. Моя спасительница ставит на небольшую плиту чайник и куда-то уходит, а когда возвращается ставит на стол тарелку с пирожками и баночку варенья.
- Как звать то тебя? – спрашивает она и достает откуда-то ещё и кусковой сахар.
- Сергей, - отвечаю я, наблюдая за ее плавными движениями. От нее веет домашним теплом и заботой.
- Серёжа значит, - задумчиво повторяет она. – А я баба Вера.
- А отчество? – вежливо интересуюсь я, не привыкший обращаться к людям так просто. Тем более она значительно старше меня.
- Вот ещё, - усмехается она. – Никогда честолюбием не грешила. Баба Вера - этого достаточно. – она по-доброму улыбается. Ну баба Вера, значит баба Вера. Чайник закипает. Она ставит на стол маленькие чашечки и разливает горячий ароматный чай.
- Спасибо, - искренне благодарю я ее.
- Да не на чем, - улыбается она и садится на против. Я делаю глоток, чай очень вкусный, хоть и слегка горячеватый. – Пирожки вот ешь. Варенье брусничное, сама собирала и варила.
- Спасибо, - благодарю я ее, но есть совершенно не хочется. Кусок в горло не лезет.
- А кто ж в вас стрелял то на свадьбе? – аккуратно интересуется баба Вера спустя некоторое время.
- Моя бывшая жена, - отвечаю с горечью в голосе. Я ведь действительно виноват в том, что случилось с Евой. Не было бы меня, не лежала бы она сейчас на операционном столе. От мыслей, что с ней может что-то случиться, сердце болезненно сжимается, и по моей щеке, стекает слеза, которую я поспешно вытираю, но баба Вера успевает это заметить.
- Да, обиженная баба, хуже дьявола, прости Господи, - она спешно крестится, а мне кажется это немного забавным. – Да ты не переживай, сынок, Александр Алексеевич, знаешь скольких с того света достал. Вот почти тридцать годков я в этой больнице, чего только не повидала, а врачей таких отродясь не видела. Руки у него золотые! – она делает глоток, а потом продолжает. - А вот слёз своих не надо стыдиться. Нет ничего постыдного в мужских слезах. Значит сердце твоё ещё живо. Значит любишь ты её, раз потерять боишься. Нет стыда в страхе и любви.