- Простите… Я не хотел…
Странно, почему-то я ему верила. Не знаю, может быть меня просто легко обмануть, или я просто не хотела думать о том, что тот, кого я с таким трудом спасала, пять лет назад безжалостно истреблял мне подобных. Может быть глубоко в душе, из-за страха одиночества, я не хотела признавать его виновным, потому что понимала, что в этом случае отвернусь от него, не смогу простить. Мне не хотелось, чтобы что-то менялось. Не хотелось снова остаться одной. Поэтому я… поверила ему… даже если просто позволила обмануть себя.
- Хорошо… Я поняла… Можешь больше не извиняться…
- Простите… Я не хотел…
Он продолжал повторять эти четыре слова, как заведённый. Действительно, похоже на разрядившуюся куклу. Только она повторяла «Мама, я люблю тебя», а он - извинения.
- Прекрати… Не надо больше…
- Простите… Я не хотел…
Он пригнулся лицом к самому полу, поэтому я не могла рассмотреть выражение его лица.
Я нагнулась, и я удивлением обнаружила, что он… плачет?
Его глаза были пусты. Он потеряли свою сфокусированность, казалось, он сейчас пребывает в каком-то своем мире. Совсем как… я тогда.
- Хорошо… я поняла… всё будет хорошо… успокойся!
- Простите…
- Прощаю! Успокойся! Слышишь!? Прощаю!
Поддавшись какому-то порыву, я бросилась к нему и обняла, склонившись над ним, прижавшись грудной клеткой к макушке его головы, начав мягко поглаживать по напряжённой спине. Я удивилась, когда нащупала толстые, твердые мышцы, но не дав себе отвлекаться, продолжила гладить его и успокаивать.
- Хорошо… Всё хорошо… Тихо…
Интересно, насколько у него маленький словарный запас? Какими словами можно его утешить, а какими только напугать из-за их незнакомства? Эх, была не была! Интонацию он же точно должен правильно определить!
- Не волнуйся… всё прошло… что было… то уже прошло. Сейчас не страшно… не надо извиняться… передо мной… не надо. Ты… не виноват… ни в чем… другие… это на их совести… ты… не должен… ничего не должен…
Под мою несвязную тираду, он, кажется, начал успокаиваться. Он неуверенно приподнялся и посмотрел мне прямо в глаза.
- Простите?
- Простите-простите. Прощаю. Хорошо.
Он растерянно смотрел на меня. Постепенно его дрожь унялась. Только когда он перестал трястись, я заметила, что во время нашей дискуссии мы оба, не переставая, дрожали. И теперь из нас двоих одна я всё никак не могу успокоиться.
- Спасибо…
Он не улыбался. Он просто смотрел на меня, пытаясь осознать всё, что только что произошло.
Постепенно его глаза вновь обрели живость, но как только его приступ прошел, из них вырвался новый поток слёз. Когда он понял, что я не злюсь, на его лице появилась неловкая, странного вида улыбка. Но он не замечал этого. Он бросился на меня, крепко схватив и прижав к себе.
Сначала я испугалась его резких движений, но услышав как он еле слышно прошептал «спасибо», постаралась расслабиться.
Он ничего такого не имел в виду. И не опасен. Он просто так радуется.
Но как бы я не пыталась себя убедить в обратном, всё равно в кольце прочно охвативших меня рук было очень неуютно. Всё время казалось ,что сейчас он со всех сил сожмет руки, и я превращусь в мешок из плоти со сломанными костями и внутренностями всмятку.
С каждой секундой моя тревога нарастала. Когда терпеть это стало невозможно, я постаралась высвободиться. Получалось плохо. Он, казалось, вообще забыл обо всём и не обращал внимания ни на что. Даже на мои протесты.
А вот это мне уже совсем не понравилось. Это моя территория, мой дом и моё тело. Я не потерплю посягательств.
Собрав все свои силы, я резко оттолкнула прилипалу.
Он потрясенно посмотрел на меня так, словно впервые видел. Он действительно… забыл обо мне.
- Что… не так?
- Неприятно. Не люблю, когда меня касаются.
- Касаются?
Эх… проблема. Надо будет научить его большему количеству слов, а то так общаться невозможно.
Почему-то меня внезапно с головой накрыла злость.
- Касаться! Тыкать! Обнимать! Вот так!
Я уже себя не контролировала. Я резко подскочила к нему и стала изо всех сил тыкать пальцем в его грудь и плечо.
Палец мгновенно отозвался болью – слишком уж сильно я давила на него против сгиба. Но я не обращала внимания на неприятные ощущения. Мне хотелось как можно больнее надавить на него, пробить ногтями черную кожу.
Отчего-то сильно испугавшись, он снова упал на пол, заведя свою старую шарманку.
- Простите… не буду… больше… простите…
Глядя на него, сдавшегося комком на полу, у меня, вопреки ожиданиям, не возникло ни капли жалости. Перед глазами стояли ужасные картины прошлого. Тогда к моему мнению также не прислушивались и делали со мной всё, что хотели. Ярость, мгновенно вспыхнувшая в груди, так и кричала, чтобы я действовала. Когда я увидела перед собой существо, только что посягнувшее на мою свободу, во мне всё закипело. Хотелось смять, уничтожить, сломать, наступить, доказать, что со мной так нельзя… больше нельзя. У меня тоже есть чем ответить!
Моя нога зависла над головой просящего прощения пришельца. Зависла… и всё внутри меня остановилось… замёрзло… словно само время.
- Простите…
Как только я увидела это… свою ногу, готовую вот-вот начать превращать лицо, ранее так счастливо улыбавшееся, во что-то сине-фиолетовое, покрытое гематомами и порезами, кровавыми царапинами… я сама пришла в ужас.
Злость отступила. Я внезапно осознала, что Уголёк… нет, теперь уже Вейс, не виноват, в том, что сделали какие-то люди из прошлого. Он не хотел ничего плохого. Я не могу на него злиться.
- Спокойно…
Интересно, кому из нас двоих сейчас больше нужны эти слова.
- Я больше не злюсь. Просто больше не трогай меня. Я не люблю этого.
Я внезапно поняла, почему ни капельки не гневалась на него за ту бомбардировку, но так разозлилась сейчас. Просто само разрушение моего мира я приняла как факт. Это просто произошло. Погибло много людей, среди них были и мои родственники, и огромное множество незнакомцев, но… сама я почти не пострадала. Да, вот такой я, видимо, эгоист. Или все мы в итоге стали такими? Убиваем друг друга, сражаемся за еду. Я уж не говорю про изнасилования и прочие ужасы. Так уж вышло, что именно люди принесли мне столько боли. Больше, чем кто-либо ещё. Я так ненавижу тех людей из прошлого, даже после их смерти, что ни на какую другую ненависть сил просто не остаётся. Я даже, в какой-то степени благодарна этим пришельцам, за их вторжение. Ведь в экстренных ситуациях раскрываются все потаённые качества, спрятанные в человеке. Получается, мы были такими всегда, просто тщательно скрывали это? Все эти садистские наклонности, невообразимая трусость, эта полная ничтожность, обусловленная потаканием своим низменным инстинктам - всё это было всегда? И только сейчас вышло на поверхность? Выходит, эта катастрофа просто открыла мне глаза на наш мир и нашу цивилизацию, заставив посмотреть на всё под другим углом.
А когда Вейс обнял меня, на самом деле… я испугалась. Я не хотела снова оказаться обманутой. Не хотела, чтобы тот, кому я доверилась, внезапно навредил мне, порушив всё на корню. И даже больше… я боялась самой себе признаться, что напугана. Так просто, я перевела любой подступающий страх в пульсирующую, готовую в любую минуту вспыхнуть ярость и, своего рода, ненависть.
Так было всегда. Когда сил совсем не оставалось, когда было не на что опереться, когда я чувствовала, что вот-вот меня накроет истерика от ужаса, уже начинавшего сковывать мои конечности, вымораживая всё, каждую частичку тела, я чувствовала её… злость.
Именно злость помогает тогда, когда больше ничего не остаётся. Когда, кажется, что ты в тупике, и выхода нет, злость придает сил, чтобы разрушить стены, ограничивающие тебя, изничтожить всё вокруг.
Подобно адскому пламени, она опаляет тебя, разогревает до кипения заключенное во льду страха тело.
Любые чувства можно подавить или перевести. Только те чувства, которые ты искусственно взращиваешь в себе, и будут обитать в глубинах твоей души. Ты можешь смеяться и улыбаться, когда тебе радостно, плакать – когда грустно, а можешь просто похоронить эти чувства глубоко внутри, отставив лишь те, которые необходимы для выживания.
Многие люди никак не могут освободиться от своего прошлого, от тени, что оно отбрасывает на их настоящее. Но есть и те, кто просто не желает с ним расставаться. И это вовсе не значит, что оно им нравится, просто… они бояться жить по другому. Я знаю, что, если попытаюсь, то смогу побороть свою ненависть, перебороть её, отставив прошлое – в прошлом, но… боюсь меняться.
Эти долгие годы я жила, руководствуясь определенными установками, правилами и ведомая естественными и неизменными чувствами. Что будет, если я вдруг смогу измениться? Не снаружи, но внутри…? Если я отпущу обиду и не буду подозревать каждого встречного, не стану ли я прежней? Наивной и доверчивой? Не попаду ли я снова в ловушку очередного насильника, или просто искусного лжеца? В какой момент сладкий сок, которого я так жажду, превратиться в стекающий по горлу яд?
Ведь именно этого я до ужаса… боюсь.