Улицу снова пронзил выстрел. Лиса покачнулась и с почти неслышным шумом упала на землю. Я попала!
Подойдя к истекающему кровью, еле живому существу, внезапно почувствовала жалость. Когда-то я таких зверюшек любила, хотела их погладить и защитить. Меня всегда злили бездушные охотники и браконьеры, которые так безжалостно истребляют таких мирных и прекрасных созданий. И что теперь… Теперь я сама стала такой, что при виде этих пушистиков в первую очередь оцениваю из примерный вес, и следовательно сколько в них мяса. У меня больше нет сил их жалеть, единственное, что я хочу – это выжить любой ценой. Да, любой ценой.
Как же я изменилась, не только физически но и внутренне. Когда-то давно я была уверена, что человеку стоит спасаться только тогда, когда ещё есть, что спасать. Я считала, что все, кто совершают злые поступки прекращают быть людьми, а значит не имеют права на спасение. Как глупо… Ведь я сейчас точно такая же. Злая, жестокая, бездушная, расчетливая и безжалостная. Во мне действительно мало что осталось достойного жизни, но тем не менее, я хочу жить. До боли в груди, до дрожи, до исступления. Я хочу жить. Мою тягу к жизни и правда можно назвать феноменальной, ведь моего привычного мира больше нет, и всех тех людей, которых можно было бы назвать нормальными, больше не существует. Остались лишь те, кого я презирала: насильники и убийцы, на фоне которых я действительно очень добрая и правильная. Но лично я считаю, что мне среди них и место. До такой степени я презираю сейчас саму себя, когда подхожу к страдающему от боли живому существу с намерением убить и съесть, сделав из шкуры какой-нибудь предмет одежды. Приблизившись к пищащему и кричащему в предсмертной агонии зверю, я быстро достала нож и покончила с этим. После нескольких актов хриплого душераздирающего визга вновь наступила знакомая и привычная тишина.
Да, это и есть суть этого мира, в котором царит лишь смерть. Раньше меня пугало это безмолвие, как будто в ушах образовывался вакуум. Это отсутствие хоть каких-то звуков давило на меня, казалось, не только психически, но и физически. Уши болели, будто кто-то сжимал их изнутри, проталкивая барабанную перепонку вглубь уха. Меня накрывала боль и паника, хотелось кричать и плакать, стучать, хлопать, бить всё подряд, лишь бы только возникали хоть какие-то звуки, какие-то шорохи, треск, дребезжание, свист, скрип, лязг. Всё что угодно, лишь бы не эта тишь. Возникало ощущение, что я оглохла, а жизнь вокруг меня на самом деле кипит и поёт всеми оттенками нот и звуков, только я их не замечаю.
Со временем я свыклась с этим новым миром, и даже когда я думаю о жизни до «конца», как о привычной, я понимаю, что эта лишь шутка, насмешка над собой, ведь я уже на самом деле позабыла, какого это, жить нормально. Не помню, чем я занималась, кто меня окружал и только если я целенаправленно вспоминаю о тех днях, из меня вырывается целый поток слез.
Я могу сколько угодно думать о том, что это я уже пережила, о том, как я ненавижу тех, кто был жесток ко мне, но это не меняет того факта, что то, что произошло тогда слишком сильно подорвало меня, ранило и, в некотором смысле, изувечило.
Поэтому я стараюсь не вспоминать о нормальности, и даже наоборот, втайне хочу от неё избавиться в своих воспоминаниях. Потому что помня то, каким был мир до этого, видеть его в таком состоянии просто невыносимо.
Глава 26. Маска
Подняв мертвую тушку лисицы с земли, я уже хотела уйти, как вдруг увидела приближающегося незнакомца. Всё-таки не успела. А жаль.
Увидев меня с лисой, незваный гость оскалился, и как я и предполагала, принялся собирать пролитое молоко.
«Это моя добыча», - сказал он угрожающе, насколько это было возможно с его низким тенором. Видимо мне попался молодой мужчина, не мальчик уже, но и не старик - самая опасная группа. Что ж, придется иметь дело с тем, что есть.
Я попыталась ответить самым спокойным, властным и низким голосом, каким только могла, надеясь, что это охладит его пыл.
«Это охотничьи угодья моей группы, всё, что здесь есть, принадлежит нам. Ты здесь чужак, так что говорю по-хорошему - немедленно покинь эти земли, пока я не вспорол тебе глотку».
Когда я говорю с другими, я специально ношу маску, чтобы они не видели моего лица и не признали во мне девушку. Также я стараюсь изменить голос. В такие моменты он получается очень своеобразным, немного низковатым для девушки. После перенесенной однажды в эти годы простуды, я научилась делать его погрубее, к тому же я много тренировалась, так что результат должен быт очень хорошим. С таким голосом, меня можно принять за молодого парнишку, с ломающимся голосом, но никак не за девушку.