В любом случае, моя помощь будет кстати, даже если он склеит ласты, я хоть нормально захоронить его смогу – дело хорошее, одним гниющим трупом на улице меньше. А также, если уж ему совсем плохо будет, я просто облегчу его страдания быстрой смертью.
Да, я и такой вариант рассматриваю, я не сторонник мнения о том, что лучше хоть и в страданиях, но жить. По-моему это – чушь собачья! Если человек хочет умереть – это его право, никто другой не может за него решать такие вопросы. А что касается убийства… так я и так убийца! Я только что убила того мужчину, и не чувствую ничего по этому поводу. До конца это может быть и было бы чем-то неслыханным, но сейчас в этом и проблемы-то особой нет. А насчёт последствий я позабочусь – никто и никогда не найдет тело. К тому же, я скопирую почерк убийства группы из Смертоносного переулка. Никто не заподозрит меня ни в чем, особенно учитывая тот факт, что про меня и не знает никто! Для всех остальных эта территория – загадка. То здесь живёт кто-то, то – нет, так сразу и не разберёшь. А уж кто - и подавно неизвестно, в отличие от очень популярных убийц той группы.
Теперь, когда я об этом думаю, в какой-то степени моё мышление мне помогло выжить после конца. В мирное время все считали убийство тяжелейшим преступлением, никто даже и придумать не мог, что могло быть что-то хуже, чем отобрать жизнь другого. Я никогда не придерживалась таких взглядов. Многие убийства могут быть легко оправданы. Неужели плохо оборвать жизнь полную боли и страданий человека, больного раком, например. Или даже те же самые убийства во имя справедливости. Я не считаю зазорным убить какого-нибудь педофила, издевающегося над невинными беспомощными детьми, или насильника, который упивался криками боли несчастных женщин, удовлетворяя свою отвратительную, неуемную похоть, или того же самого маньяка-убийцу, считающего, что он стоит на вершине пищевой цепочки, высокомерного и жестокого, разбившего множество семей, поломавшего судьбы многих людей. Так будет ли бесчеловечным убить их? И не будет ли более бесчеловечным оставить их в живых, чтобы они и дальше продолжали свои зверские деяния?
Я всегда считала, что таких людей надо убивать. В моих суждениях всегда четко прослеживается мысль о том, что самым тяжким грехом является вовсе не убийство, а желание причинить боль другим, в любой форме. Насильники, маньяки, нерадивые родители, избивающие собственных детей, да даже дворовая ребятня, запускающая камни в птиц и слишком сильно сжимающая домашних любимцев в своих руках, все они в той или иной степени причиняют боль другим. Кто-то об этом не задумывается, а кто-то даже наслаждается процессом. Вот таких людей я больше всего ненавижу, и именно такое поведение я считаю величайшим преступлением, непростительным, ужасным, в какой-то мере страшным.
Но сейчас мне надо сосредоточиться на попытке вылечить Уголька, задумываться об облегчении страданий путем умерщвления пока рано. Аккуратно поднеся продолговатый инструмент к ловушке, я стала думать как работает эта чудо-конструкция и куда надо вставить ключ, чтобы разжать «челюсти». Найдя небольшую выемку, я вскоре поняла, что инструмент выполняет роль не столько ключа, сколько рычага, с помощью которого можно открыть ловушку. Только, скорее всего, это будет больно. Решив предупредить об этом моего неудачливого друга, я встретилась взглядом с голубыми глазами, полными страха и неуверенности. Чего он боится? И смотрит на меня так затравлено, будто боится лишний раз дёргаться. Неужто до сих пор не забыл о том инциденте? А я-то думала, что мы уже всё без слов прояснили.
Но завидев его оставленную подальше в сторону ногу, будто бы отрекшегося от неё великана, я поняла, что дело не только в его отношении по мне. Он… не верит в спасение? Неудивительно, ведь судя по состоянию раны, он тут лежит уже несколько дней. За такое время он уже и от ноги отвык, и скорее всего попрощался с возможностью ходить навсегда. Но есть ещё что-то в его взгляде такое… нечитаемое. По крайней мере не с моими поверхностными навыкам распознавания чувств и эмоций. О чем же думает мой большой приятель?