По залу пополз мерзкий смешок.
Потом другой.
Потом третий.
— Офисная подстилка, — выкрикнул кто-то.
— Продажная..
Грубый, липкий смех захлестнул толпу.
Я стояла одна среди этих людей, обнимая себя руками так крепко, будто могла удержать себя, и не дать развалиться.
Слёзы сами выступили, горячие, солёные, но я уже ничего не могла сделать — было
слишком больно.
Ко мне подошли мужчины в форме — те самые, которых я заметила в коридоре.
Они окружили меня со всех сторон, выстраивая вокруг стену, как будто я представляла угрозу.
Офицер средних лет шагнул ко мне, достал из внутреннего кармана наручники.
И, перекрикивая гнусный гул голосов, начал зачитывать обвинение:
— Тесса Чон, вы арестованы по подозрению в промышленном шпионаже, участии в коррупционных схемах и передаче конфиденциальных данных конкурирующей компании. Всё, что вы скажете…
Дальше слова оборвались.
Потому что что-то тяжёлое — ботинок, мужской, с силой — врезался мне в висок.
Боль пронзила голову вспышкой белого света.
Я покачнулась.
Офицер, надевавший наручники, успел закрыть меня собой, заслонив от толпы.
— Прекратить немедленно! — рявкнул он так, что зал осекся, будто кто-то выключил звук.
Меня подхватили под руки два других офицера, крепко, не давая упасть.
И, пока толпа шепталась, гудела, жадно пожирала глазами, меня повели к выходу.
Каждый шаг давался так, будто я пробиралась сквозь густую, вязкую воду.
В голове стоял тяжёлый гул, от которого мир расплывался по краям.
А в груди пульсировала боль — жгучая, колющая, словно внутрь вбили раскалённый кол.
Всё внутри трещало, ломалось, сыпалось — вместе с сердцем, которое раскололось на острые, режущие осколки.
Весь путь офицеры держали меня так, будто перед ними опасный рецидивист, а не женщина, у которой даже сил стоять толком не осталось.
Сжимали запястья, контролировали каждый шаг — словно я могла вырваться, опрокинуть их всех и броситься в бегство.
На выходе из здания нас мгновенно накрыла толпа журналистов.
Вспышки слепили глаза, вопросы сыпались со всех сторон — острые, жадные, громкие.
Меня отталкивали обратно, заслоняя, как будто я действительно несу угрозу, как будто я бешеная и могу кинуться на кого-то.
У крыльца уже стояла машина — конвой, решётки на окнах, задняя дверь распахнута настежь.
Меня усадили внутрь, на холодное сиденье для задержанных, и дверь захлопнулась так глухо, что у меня по позвоночнику прошёл холод.
Мир перед глазами превращался в расплывчатые силуэты.
Я уже почти ничего не различала — ни лиц, ни камер, ни этих вспышек.
Слёзы застилали всё, будто сами пытались спрятать от меня то, как на глазах рушатся мои надежды… и то, что я считала своим будущим.
глава 8. «Последний голос разума»
----- ~ Александр ~ -----
Когда её увели, я не почувствовал ни удовлетворения, ни какого-то дурацкого чувства победы.
Ничего.
Только тупую, тягучую боль под рёбрами — будто туда загнали ржавый гвоздь и оставили его торчать.
Перед глазами всё ещё вспыхивали обрывки:
её взгляд — потерянный, ошеломленный,
её руки, сжимающие собственные плечи, словно она пыталась хоть как-то защититься,
и толпа, готовая разорвать её просто за то, что оказалась удобной мишенью.
Кто-то умудрился бросить в неё туфлю.
Страх, который мелькнул в её глазах, резанул по мне так, что я едва не шагнул вперёд.
Едва.
Марлоу — чёртов инспектор — заслонил её собой, как живым щитом. Её хрупкую фигуру из за него почти не было видно. Только мокрые от слёз ресницы — и этого хватило, чтобы выжечь меня изнутри.
Мне стоило чудовищных усилий НЕ вмешаться.
Не сорваться.
Не рвануться к ней так, как требовал каждый чёртов нерв под кожей.
Но она сама выбрала себе судьбу.
Когда решила продать меня. Предать.
Впрыснуть яд туда, где я впервые за годы разрешил себе быть живым.
Я ей поверил. Больше, чем кому-либо до неё.
Глупец.
Джейкоб разогнал сотрудников, крича, пока у него не сорвался голос.
А я остался стоять там, где стоял.
Как прикованый.
Я снова и снова возвращался в тот момент — как петля, затягивающаяся на горле:
она стоит передо мной, смотрит прямо в меня — В глазах — испуг, растерянность…
но даже так она оставалась такой же красивой,
как первое весеннее утро,
которое невозможно спутать ни с чем другим.
и я теряю её.
Не отвожу взгляд.
Просто отпускаю — потому что выбора, чёрт побери, больше нет.