Время летело незаметно. И если первый вариант показался Райану куда как более лёгким, когда он мог наблюдать за движением волн, полётом птиц по небу, полному грозовых облаков, травой, колышащейся в степи, и подставлять подо всё это звуки, которые тут же приходили ему в голову, то второй он делал куда как с большим трудом. Ему приходилось не только слушать, но и вслушиваться. Надо было не просто слышать птиц, но и понимать, в каком состоянии каждая из них щебечет – от радости ли, поймали ли её, разворовали ли гнездо с её птенцами. И он настолько погрузился в извечное шуршание утренней, влажной от росы травы, которую ещё не успели скосить рабочие, но при этом из амбара начинали слышаться лязганья кос, хриплые вздохи курящих, брань в семьях и изредка – плач разбуженных маленьких детей; в запах после дождя, когда так приятно было забегать в пустой сарай, в котором осталась эта сырая атмосфера отмокшего дерева, и кидаться в сено, которое убирали с полей лишь с утра, а потому ещё не успели постелить лошадям, что, как только он открыл глаза, он увидел пред собою вовсе не аудиторию, а родную деревню. Видел как наяву, что его встречают отец и мать, и первый бранит, что он снова не работал поутру со всеми остальными, а мать беспокоится об их ссоре, произошедшей накануне, о том, стоит ли ехать в город – поступать учиться. И когда он вдохнул полной грудью, он ощутил не запахи множества духов студентов, а такой родной аромат созревших колосьев пшеницы, которые ещё с детства он любил срывать, оставляя часть соломинки во рту. Преподаватель ещё говорил что–то, но Райан был уже в совсем ином мире – даже не в том, в который попадал он обыкновенно при просмотре фильмов. И когда аудитория опустела, он не сразу осознал, что остался в ней совершенно один. Мистер Фостер в тот самый момент стирал что–то с доски, собирал бумаги с преподавательского стола в свой чемоданчик, готовил аудиторию к закрытию, а юноша продолжал сидеть на своём месте так, точно вовсе не замечал всего этого. То, что он теперь наверняка решил уехать домой, было ясно для него как то, что сейчас на дворе апрель. Грусть более не теребила его душу – всем сердцем он уже ехал в поезде со станции Ватерлоо, в нетерпении ожидая знакомой отметки «Уокинг», и даже представлял, как шагает по пыльной, почти без машин, дороге, уже видя перед собой встречу с родными.
– Что–то вы засиделись, Райан, – усмехнулся мистер Фостер, и когда юноша, наконец, отвлёкся на него, поднял многозначительный взгляд на часы над дверью. Тот чуть было не схватился за голову, вмиг опомнился, но пришедшей к нему тоски это не развеяло. – А ещё про меня говорили, – засмеялся он и с явным любопытством добавил: – Идея пришла?
– Нет, сэр… То есть, да, но… – Райан спешно подошёл к нему, сдал свою работу и некоторое время не знал, стоит ли поведать профессору о своих мыслях, либо лучше промолчать. В конце концов, Эндрю, уже успевший его неплохо изучить, улыбнулся и сам завёл эту тему:
– Собираетесь куда–то перед сессией? Или будете в Лондоне?
– Наверное, поеду домой, сэр, – признался Райан. – Там, знаете, и вдохновения набраться можно.
– И то верно, – кивнул головой мистер Фостер. – Вы знаете, сколько режиссёров и писателей абстрагировались от реальности, уезжая за город? Да множество. Там, говорят, и атмосфера другая.
– А вы, сэр? У вас в России есть, куда поехать?
– У нас в России понятие деревня имеет несколько иное значение, нежели здесь, – улыбнулся преподаватель. – Но, однако же, я совсем не уверен, что когда–либо вернусь туда. Знаете, наверное, это чувство неминуемого будущего. Вам хочется сделать что–то, даже есть к тому стремления, но что–то всё по жизни никак не позволяет. А может, оно и к лучшему.
Они помолчали, глядя, как университет погружается во тьму. И никто из них больше не произнёс ни слова в тот вечер.
***
Это было совершенно обычное утро для мистера Тёрнера. Лёгкий холод и солнце, только–только встававшее на горизонте и едва начинавшее припекать – всё предвещало плодотворный день. Он поплотнее прикрыл шторы, дозволяя жене ещё несколько часов на сон, неслышно спустился вниз. Глаза его едва ли что различали в утренних сумерках, так что рабочую одежду пришлось нащупывать руками. И только он успел выйти в поле, вдоволь осмотреться, поднаточить косу, как заприметил вдалеке какой–то силуэт. На фоне только начинающих светлеть лугов стала заметна движущаяся фигура, которую он вначале принял за Сэма или же Джека, собравшись было пошутить по поводу столь раннего подъёма, но оставил все свои замыслы, когда ему удалось приглядеться повнимательнее. Ездок держался в седле немного неуверенно, и чувствовалось, что он либо давно не брал лошадь под уздцы, либо никогда не знавал рысаков. Но когда тот был уже в нескольких ярдах от мужчины, сомнений у мистера Тёрнера не осталось совершенно. Он чуть было не крикнул имя своего сына, но юноша улыбнулся раньше, резво соскочил с коня, тут же отпуская того в свободное гуляние, отчего отец не мог не нахмуриться.