– А ты почему интересуешься им, Мэлтон? – спросили его. Оливер качнул головою. Старшеклассники извечно называли друг друга по фамилиям – напротив, ему было непривычно, если кто–то из них произнёс бы его имя.
– Может, могли бы в команду взять, – отмахнулся он, забрасывая очередной мяч в кольцо и отбегая в сторону, дабы дать приятелю сделать то же самое. Такая тактика чередования лучше прочих помогала им подготовиться к соревнованиям.
– А зачем? – спросил его другой. – Говорят, характер у него не сахар.
– И руки мягкие – должно быть, ирландские, – съязвил другой. Оливер вместе с ними обоими посмеялся, хотя ему было совершенно не смешно. Впрочем, искренность давно стала забываться им в отношениях с приятелями. И когда однажды его план был в совершенстве готов, и мальчик было собрался воплощать его в жизнь, он заметил на пустом школьном стадионе Адель. Он вначале вовсе не узнал её – лишь заприметил известного Конана и собрался начать говорить с ним. Он смотрел на девочку, разглядывал со стороны её льющиеся волной водопада светлые волосы, и вроде видел пред собою всю ту же Адель, но в то же время – совершенно другую. Дело было совсем не во внешности и не в манерах, каковые стали вдруг ей свойственны. Но в чём – мальчик никак не мог уяснить для себя. Он бы так ещё долго наблюдал за ними двумя, но заметил, как Конан встал близко к ней. Злость, зависть, боязнь за старую подругу – всё в один миг вскипело в нём, и Оливер преодолел расстояние, разделявшее их, в несколько спешных шагов.
– Я хочу дружить с тобой, – настойчиво произнёс он, протягивая совершенно не ожидавшей того девочке руку. – Очень хочу. А потому извиняюсь за всё, что когда–то сказал.
***
Каникулы пролетели как один день – Адель и заметить не успела, как скоро они кончились, а она узнала так много о рисовании. Они начинали с обычного круга, который, по словам миссис О’Салливан, они вскоре научатся рисовать так, что он будет практически выпрыгивать из бумаги.
– Увидишь, – улыбалась женщина. А после начинала говорить какими–то неясными маленькой Адель заклинаниями – что трёхмерные фигуры тогда становятся таковыми, когда на них начинает падать свет, и появляется тень. Однако вскоре девочке и самой пришлось убедиться в этом: она нарисовала круг и небольшое солнышко над ним. Миссис О’Салливан объясняла, что тень должна быть ровно с противоположной стороны. – Возьми в руку карандаш и поднеси к свету. Видишь это отражение серой полоской по столу? Это и называется тень. Она находится всегда с противоположной от источника света стороны. Если закрасить наш шарик посветлее, а ближе к тени – темнее, мы увидим, как она ложится на него. Видишь? – улыбалась она, любуясь результатом работы маленькой девочки. – Начинает походить на объёмную фигуру, не правда ли? А теперь сделай то, что ты любишь.
Адель нравилось штриховать предметы и после проводить по ним пальчиками, чтобы штриховка ещё красивее ложилась на рисунок. Она обнаружила этот незатейливый метод, когда рисовала свою первую в жизни работу и случайно размазала часть её локтем. К счастью, портрет Оливера был лишь в карандашном виде. И миссис О’Салливан всегда поддерживала её в сём методе: – Палец – отличный инструмент для художников. На самом деле, вроде кисти.
Когда маленькая Адель усвоила, что умение рисовать – это во многом умение контролировать свет на рисунке, она обнаружила, что и работы её становятся всё более успешными. И в тот момент, когда ей стало ясно это так называемое художественное заклинание от миссис О’Салливан, она попросила её рассказать ей ещё несколько таких. Мать Конана наблюдала теперь, как учится она воспринимать форму, величину, местоположение тех фигур на бумаге, каковые когда–то казались ей плоскими, а ныне воспринимаются поистине как живые, совершенно объёмные. К тому времени к ним уже присоединился её сын, теперь не без внимания наблюдая за всем происходящим. То, что он успел изучить с матерью, уже было у них пройдено, поэтому он стал вместе с девочкой постигать законы перспективы и полутени.