Оливер, видя её минутную заминку, поднял глаза к небу, собираясь уже сказать, что очень торопится и что у него не так много времени, как Адель обернулась к нему и кивнула. Он улыбнулся и облегчённо вздохнул про себя. Вот так закончилась их странная ссора, продлившаяся в молчании, неловких встречах, попутных взглядах и воспоминаниях с надеждами. Оливер чувствовал, что всё можно вернуть; что всё станет, как раньше, несмотря на такой огромный промежуток времени. Ведь Адель теперь было столько же, сколько было и ему, когда он по глупости произнёс ту фразу…
Они молча прошли мимо маленькой кафешки, и он, глядя по сторонам, вспоминал, что эту дорожку они протоптали вдвоём. Старая, вся какая–то не к месту на этой красивой, украшенной цветами и другими прекрасными растениями улица, но Адель она нравилась. Может, именно своей этой скромностью, а может, и ещё чем–то — Оливер точно не знал. Никто из них за всю дорогу не произнёс ни слова, но Мэлтон считал, что это ненадолго. Ведь они успеют и наговориться, и обсудить всё, что с каждым из них произошло. К тому же, в последние дни стало всё больше теплеть – Адель наверняка не откажется проводить дни во дворе.
– Ты так крепко о чём–то задумалась, – произнёс он, глядя ей прямо в глаза, наклонив при этом голову на бок.
– Пустяки, – одними уголками губ улыбнулась она. – Всего лишь поняла, что мы, должно быть, настоящие друзья.
Однако едва ли могла признаться она себе, что ныне в дружбе их что–то переменилось, хотя, очевидно, она это и ощущала. Пускай прежнее счастливое времяпровождение вместе с Оливером вернулось, Адель не чувствовала теперь того же счастья. Она видела, как сильно изменился друг её – а ей так недоставало тех дней, которые провели они с Конаном! Они виделись на уроках и могли лишь обмениваться парой слов, потому что после Оливер, точно будучи сторожем её, тотчас же приходил за нею, принимался рассказывать что–то из того, что происходило с ним. Адель не могла сказать, что не скучала по общению с ним – напротив, теперь всё в её жизни будто вновь наладилось, но каждый раз, когда Мэлтон уводил её, она лишь с грустью оглядывалась на маленького ирландца, совершенно не зная, что с собою поделать. Единственной, с кем она могла оставаться – хотя это всегда и раздражало Мэлтона, была Оливия. Она теперь часто бывала в гостях у девочки под предлогом, что поможет ей посидеть с её младшим братом. Тихо горел в соседней комнатке телевизор, который смотрели её родители, а девочки сидели вместе и, играясь с маленьким Райаном, обсуждали всё недавно произошедшее.
– Совершенно не понимаю, что это такое он себе надумал! – возмущалась Оливия поступками Оливера. – Точно вторым твоим отцом себя возомнил! Хотя даже твой отец о тебе так… – она вмиг осеклась, но её подруга был так занята играми с её братом, что девочка могла лишь улыбнуться и продолжить: – Знаешь, то он исчезает на неопределённое время, при этом крепко поругавшись с тобой, то снова появляется и отрывает тебя от нового лучшего друга!
– Конан совсем не… – хотела было возразить Адель, но при этом осеклась, заливаясь краскою, и не смогла больше ничего произнести.
– Тебе нужно определиться, чью сторону выбирать, – покачала головой подруга. – В такой ситуации просто невозможно дружить с двумя одновременно – тебя всегда будет тянуть к кому–то из них, а они жутко не ладят друг с другом. Даже выносить друг друга не в силах.
– Но я не хочу определяться! – воскликнула Адель, а сердце её, тем временем, быстро колотилось в груди. Она с ужасом представила, как вновь потеряет Оливера. Или как насовсем откажется от общения с Конаном, только лишь бы оставить старого друга при себе. И почему, когда кто–то не ладит, страдать должна она? Почему, не раз думала она, все не могут жить в согласии друг с другом и не ссориться по тем мелочам, по каковым чаще всего возникают разногласия? Она расплывчато, но вспоминала своё детство и знала наверняка, что отец её с матерью никогда не ссорились. Наверное, именно потому они и жили тогда так спокойно и счастливо. Именно из–за того не могла она злиться на него за то невнимание и равнодушие, что всегда получала от него в ответ на всю ту любовь, каковую только может дать дочь своему отцу. Именно из–за того просто не смела злиться, когда скорбь его о маминой смерти перевешивала день её рождения. Она осознавала, что, должно быть, у них с матерью была та самая настоящая любовь, и украдкой мечтала, когда повзрослеет, выйти за кого–нибудь, похожего на Оливера, и жить с ним точно также – в мире и согласии. И из–за подобных мыслей, что уже не в первый раз за последнее время теребили её, она решилась теперь окончательно: она сама поговорит с ними двумя. Будь что будет – если они настоящие ей друзья, то непременно поймут её. Об этом она и поведала Оливии в один из вечеров после школы, когда они, как когда–то вместе с Конаном, прогуливались вокруг школы после продлёнки, ощущая нежелание расставаться и возвращаться домой. Это, пожалуй, было самым странным чувством в жизни её – когда с утра совершенно не хотелось вставать на учёбу, а по вечерам – идти обратно домой. И когда они обходили очередной круг, то внезапно услышали чьи–то голоса. Девочки спрятались за массивными стульями амфитеатра и заприметили фигуры двух мальчиков, вышедших в ту секунду из тьмы в свет фонаря. Адель чуть не вскрикнула, но Оливия мгновенно закрыла рот подруге рукой. Они продолжали наблюдать. Теперь сомнений у обеих в том, кто именно пришёл на стадион, не оставалось совершенно. Один из них всю дорогу о чём–то вещал, крутя в руках мяч. Другой – внимал его словам с видимым любопытством, и чуть не поравнявшись со спрятавшимися девочками, они свернули в сторону и принялись, как Оливия и Адель некоторое время назад, проходить круги по стадиону. Из–за его громадных размеров слов их было не разобрать, но одно уже было очевидно. Об этом Оливия торопливо и зашептала Адель, когда они незамеченными выбрались к школе.