– Сэр, – Фёрт, немного нервничая, оглянулся на сокурсников, покидавших аудиторию после занятия, задержался минутным взглядом на Райане, а затем вновь взглянул на преподавателя: – Сэр, мне бы хотелось поговорить с вами… Поговорить о…
– Я знаю, мистер Фёрт, – снисходительно улыбнулся ему Эндрю Фостер. – Вы не раз заводили эту тему, и никогда, можете мне поверить, я не откажусь выслушать вас и поддержать в сём вопросе.
– Почему вообще дети богатых родителей должны следовать по их стопам! – восклицал юноша, когда уже все студенты покинули аудиторию. – Неужели каждый родившийся ребёнок – это не новый человек, а лишь копия своего создателя? Неужели после всего этого могу я продолжать в том же духе, если в меня никто не верит?
Райан потёр виски пальцами, в который раз пытаясь представить себе сцену их разговора. Он видел Фёрта – таким, с каким общался он ещё до той страшной ссоры, жалобы которого воспринимал как ненужные капризы тех, у кого есть слишком много всего, но ни разу даже не дал мыслям о том, что это было лишь искреннее повествование настоящей жизни его, прийти к себе на ум. Он и представить себе не мог, что на самом деле мешает Мэтью пойти учиться в другой университет, почитать книги и учебники о журналистике, попросить пройти практику у друзей родителей или кого бы то ни было из знакомых. Зная, что отец его учился в одной школе с самим Бенджамином Бруксом, Райан более не удивлялся, что Мэтью делает на факультете режиссуры и как планирует развиваться в профессиональном плане в будущем, но услышанное теперь от мистера Фостера… Сказать, что это потрясло его до глубины души – значило не сказать совершенно ничего.
Райан мучился самыми ужасными угрызениями совести, всё больше в этот момент осознавая, что Мэтью поистине желал ему лишь добра – даже пытался продвинуть в свет, видя таковое желание друга стать режиссёром, а он лишь в который раз – так же, как его отец, как его, наверное, семья – оттолкнул его от себя, указав на самую большую его слабость – любовь к журналистике.
Сколько раз выслушивал он просьбы Фёрта послушать его небольшие очерки и статейки! Это были новостные заметки о том немногом, что происходило в их университете, и Райан – то ли по глупости, то ли из–за собственных мыслей, уносивших его в совсем другое, едва ли слушал их и восхищался так, как восхищаются домашними животными те, у кого их никогда не будет по каким–либо причинам. Теперь же он совершенно не знал, простит ли его друг за такое безрассудство. Он решил теперь, если удастся, приняться снимать небольшой фильм и именно с ним выступать на Дне открытых дверей – фильм–очерк про Мэтью Фёрта.
Как назло, как только идея эта пришла ему в голову, он не смог найти Фёрта в университете на другой день нигде. Он обходил все уголки, где когда–либо они с ним останавливались, дабы переговорить. Обошёл место среди колонн, выходящее на улицу, и на него вмиг нахлынули воспоминания. Он вспомнил время, когда был влюблён в Элизабет как в девушку, каковую знал лишь со стороны, и они курили на этом месте с Фёртом, поглядывая на неё и её подружек. И ему вновь захотелось вернуть все те моменты только лишь затем, дабы сызнова пережить их.
– Тёрнер, – услышал он негромкий голос за своей спиной, и от счастья ли и радости, от неожиданности ли и даже тревоги – может, и от всего этого одновременно, он резко обернулся. Мэтью бросил окурок рядом с ним. Но тот перелетел через изгородь и упал в траву. – Весь день носишься как угорелый по университету – конспект забыл, что ли?
– Мэтью! – воскликнул Райан, уже готовый, в свете последних событий, обнять его, точно старого друга, но мигом опомнился и лишь сделал пару шагов навстречу к нему. – Как ты… Как ты меня нашёл?
– Великий Райан Тёрнер снизошёл до разговора со мной!? – вскинул бровь юноша, и не было понятно, спрашивал он или восклицал.
– Мэтью, у меня к тебе серьёзный разговор, – мотнул головой Райан. – Понятия не имею, отчего я вёл себя так. Ты… Ты ведь… Да и эти глупые споры! К чему всё это вообще было, Мэтью? Мы ведь друзья, разве нет? Друзья, каких не разлить водой. Дружба, каковую не разрубить топором.