– Лондон перекрыли, – лишь спустя некоторое время смог выдавить из себя Мэтью, но перед этим Райану приходилось мириться с тщетными его попытками вымолвить хоть звук. Он отстранился от друга, уже не думая ни о прежнем своём состоянии, посетившем его с утра, когда он увидел яркое солнце, ни об улыбке, что дарил дорогому ему городу. Сердце его ёкнуло и перекатилось куда–то вглубь, и, хотя он не понимал, что происходит – как это обычно и бывает, что–то внутри него уже прочувствовало, что случилось что–то страшное. В один момент пред глазами его пронеслись счастливые лица его одногруппников, обсуждающие предстоящие Олимпийские игры, в каковых все шансы на победу есть у Лондона, а также планы на грядущее тёплое лето, и пословица о том, что недаром говорят: «Следите за тем, что желаете, а то оно возьмёт и сбудется» холодом сковала его. Уже не в первый раз за сегодня юношу передёрнуло.
– К–как перекрыли? – попытался было отшутиться он, решив обвинить Мэтью в глупой затее о таковом несмешном предмете, но тут же и сам замолк. Множество мыслей крутилось в голове его, но ни одной не мог он уловить и понять. Ему казалось, мир – весь мир! – переворачивается пред ним, а в груди только и остаётся это ничтожно бухающее в бешеном ритме сердце, не знавшее доныне ни настоящей печали, ни горести. – Что же произошло?
– Три взрыва, – уже кое–как начиная приходить в себя, вымолвил Мэтью – не менее бледный, чем его друг. – Два взрыва прогремели в метро. Мы никуда не едем, Райан. Ты понимаешь, никуда! Никакого окончания университета не будет, ни наших дипломов, ни счастливого лета, ни встреч выпускников! – он вдруг с силой затряс Райана за рубашку, и тот, хоть и сам был не в лучшем состоянии, смог опознать нервную панику. Но он ни разу не был психологом, так что и успокаивать его не мог. Мысли его крутились вокруг тех, кто мог попасть под удар. Он с ужасом осознавал, что это мог быть кто угодно, но от друга не мог дождаться внятного ответа, на какой станции всё произошло. Или уже в дыму вся столица? Почему же считал он до этого времени, что ему так и суждено прожить всю жизнь безоблачно, в одной лишь радости – не ведая ни горя, ни страдания, ни печали? Он видел, как повсюду уже начинают собираться толпы. Когда Мэтью немного пришёл в себя, они оглядели всё происходящее и не поверили своим глазам – народ валил по улицам столицы! На лицах каждого отражались тревога и ужас. Полицейские преграждали им дорогу, перекрывали все входы в метро. Когда Райан заприметил знакомую табличку в красном кружке, сердце его будто подпрыгнуло к самому горлу. Теперь уже он не ощущал, что творит и делает. Он лишь чувствовал, что обязан это сделать, но какое–то мутное напоминание – которое, впрочем, лишь застилало ему дымкой глаза, подсказывало, что так поступать не стоит. Он кинулся бежать к полицейскому, невнятно, впрочем, пытаясь объяснять ему ситуацию. Тот взялся было за рацию, но Райан спешно перехватил его руку. Слова его перешли в шёпот. Ему лишь хотелось спасти тех, у кого, возможно, ещё есть надежда выжить, но наряд, приехавший вскоре, не стал его слушать. Он почти не помнил себя – всё было как–то обрывками и еле понятными ему воспоминаниями. Он видел пред собою Мэтью, который склонялся над ним. Кажется, он тихо спросил у него, что это были за станции, и застонал, услышав про линию Пикадилли. Ему невпопад вспомнилось, что Элизабет добирается всегда только лишь на метро. И только лишь через Кинг–Кросс. Он попытался прокричать это, но получился невнятный ему полухрип–полувсхлип. Полицейские вновь оглянулись на него. Так что Райану оставалось лишь примириться со слабостью своего голоса.