Джордж поднялся с места. С самого начала разговора он думал лишь об одном, и его не потревожил ни один из аргументов, что приводил отец. Он мечтал лишь как можно скорее закрыть эту неприятную для него тему, а значит, определиться окончательно с тем, чего он по–настоящему хочет. А хотел он жениться на Изабель.
– Сэр, я думаю, вам нет смысла разъяснять то решение, которое я принял с первой же секунды нашего с вами разговора, – сухо произнёс он, отворачиваясь к стене, где в аквариуме, вделанном прямо в неё, плавали мелкие рыбки.
– Что ж, это было весьма ожидаемо, – мистер Кэмпбелл старший поднялся, хлопая при этом себя по коленям. – Любовь, так рано проснувшаяся в молодых людях, обыкновенно губит все их таланты и стремления. Но хочу тебя разуверить, если ты слишком возрадовался своей прекрасной участи, – он нагло улыбнулся одним уголком губ, на мгновение обернулся назад – туда, где всё это время, почти не шелохнувшись, стояла жена, – что твоя юная подруга не собирается поступать в Ливерпуль. Более того, после произошедшего между нами разговора родители вряд ли отпустят её далее Бирмингема. Поэтому даю тебе ещё день на размышление, – сурово добавил он, поднялся, показывая тем самым, что теперь разговор совершенно завершён, а Джордж, как и всегда, остался в нём без ответа, и спешным шагом покинул комнату, оставляя молодого человека стоять посреди залы растерянного, и, к тому же, в абсолютной задумчивости.
XVII.
Хотя был май в Англии, погода стояла на удивление тёплая. Весенняя пора полноправно вступала в свои владения, а вместе с нею завершался очередной учебный год. Несмотря на малое количество законченных классов, Адель уже привыкла к тому, что в эту пору страшные старшеклассники становятся как–то добрее и выглядят по–особенному дружелюбно. Учителя всё чаще отпускают их, подобных диким зверям, наконец выпущенным в лес, с уроков, и с каждым днём школа всё больше пустеет, готовясь к тому, чтобы оставить позади себя новый выпуск. Но никогда прежде не приходилось думать ей, что этим старшеклассником станет когда–то и Оливер. Но когда она смотрела на него порой, она больше не могла не уверяться в сём и, может, даже врать самой себе: друг её тоже взрослел, начиная вступать в ряды этих непонятных ей взрослых. Он состриг всю свою причёску, каковая была у него до этого, так что когда она наконец дождалась его в сентябре, традиционно вернувшегося из деревни, она чуть было совершенно не узнала его. Изменился и его голос. Адель приходилось вздрагивать каждый раз, когда она слышала его – ей всё не верилось, что говорит им именно её Оливер, ведь таковой мог принадлежать разве что тем самым старшеклассникам или же… отцу её? Друг стал, к тому же, куда менее разговорчивым, чем раньше. Пускай она и тосковала по деревеньке, из которой уехали они так давно, и не было известно, несмотря на все уверения отца, насколько – ей всегда нравилось слушать рассказы друга о времени, проведённом им там. Вначале он вспоминал места, где они с ней гуляли, сообщая, что там ничего не изменилось – только лишь кое–где появилась лишняя поросль. После он говорил всё о том, как поживает его мама и кратко упоминал, где катался на велосипеде. Теперь же он совершенно молчал на тему деревни. Адель от своей природной робости не знала, с чего начать разговор, но когда спросила: «Как дела в деревне?» – получила лишь лёгкий кивок головою и ответ: «Потихоньку». Мысли и сомнения роились в её голове, не давая ей покоя, но она молчала. Она смотрела на своего лучшего друга, но, будто видя в нём иного человека, совершенно не узнавала его.
Вместе с тем, он стал всё чаще избегать её и больше улыбаться в своих компаниях, нежели наедине с нею. Адель с грустью вспоминала те моменты, когда звонила Оливеру домой, но ей отвечала миссис Мэлтон, которая, узнав теперь о крепкой, всё продолжавшейся дружбе этой замечательной девочки и её сына, настоятельно продолжала просить называть её «просто Элизабет». Узнавая от неё, что он ушёл гулять с мальчиками, Адель вырывалась из дома и бежала на поиски его. Но, как бы ни могла, не смогла бы оббежать весь Суссекс, дабы отыскать друга своего.
Адель давно собиралась показать ему тот старый обрыв островка, а потому однажды летом потащила его к окраине их города. Увиденное не произвело на него особенного впечатления. Она думала, он будет, подобно Конану, её старому другу, вглядываться вдаль и восхищаться увиденным, представляя, как это небо можно было бы перенести в акварель, но Оливер, совершенно неожиданно для неё, сбросил с себя футболку и бросился бежать вниз – до того самого момента, пока не нашёл место, где обрыв был менее крутым, после чего с криком прыгнул в воду. Она не помнила, чтобы когда–либо при знакомстве с ней он позволял себе подобное, но Оливер лишь усмехнулся, наблюдая её рассеянность там, на высоте.