– Ол–ливер… Я не знаю, – еле слышно прошептала она, ощущая, что слова его заставили её сердце лихорадочно биться в груди, а губы начинают пересыхать от мыслей, будоражащих её влюблённую голову.
Он только отмахнулся, краснея, и перевёл разговор на другую тему, промолвив при этом: «Забудь!». Но Адель, как бы ни пыталась, не могла больше распознать в нём причин для этого вопроса. Она стала почти неотрывно наблюдать за ним в школе, но не замечала при этом ничего необычного.
С Оливией они по–прежнему дружили, правда, она всё чаще стала возвращаться к Адель в компании одноклассников. Самой ей довольно тяжело было общаться со сверстниками. Отчего–то на неё всегда находило странное желание поспорить с каждым из них, хотя она и не знала, отчего. Оливия, впрочем, этого странного нового качества в ней не замечала. В подруге детства Адель также не могла не заметить существенных перемен. Если некогда у неё и были веснушки на лице, то теперь они, под влиянием возраста, вовсе изгладились. Она преобразилась, и улыбалась теперь как–то по–особенному. Когда Адель видела её с маленьким Райаном, она явственно различала в ней старшую сестру и порой с ужасом осознавала в чувствах своих самую настоящую зависть. Когда же та была свободна от того, чтобы сидеть с братом, она непрерывно звала её на школьные соревнования.
– Пойдём сегодня на матч? – практически умоляла она подругу, складывая при этом свои ладошки вместе. – Ну, пожалуйста! Сегодня Джейн играет! – и она в действительности всю игру радовалась успехам этого Патрика Джейна, который, несмотря на свою заурядную внешность, всегда казался Адель человеком без души, а уж тем более – без сердца. Что ей было, впрочем, до этого Джейна, пускай он и знаменитость школы, и лучший баскетболист в команде – после, правда, Оливера Мэлтона. – Ничего ты не понимаешь! – фыркала Оливия, но продолжала с восхищением наблюдать за игрой его.
А после таких школьный соревнований они обыкновенно пересекались на стадионе с Оливером, и если Адель была несказанно рада видеть его, и тут же принималась приветливо улыбаться ему, то Оливия в это самое время ненавистно отворачивалась от него, скрещивая руки на груди.
– О–о, а рыжая вновь здесь, – усмехался при этом Оливер.
– Я тут уж куда чаще в последнее время, чем выскочка–Мэлтон! – давала ему отпор Оливия. – Что, совсем решили из команды выкинуть? Играть разучился?
Их вражды Адель не понимала никогда. Она всячески пыталась примирить их, но выходило у неё из рук вон плохо – узнав однажды друг друга получше, эти двое рассорились ещё больше. Кажется, то, что многие интересы и мысли сходились у них, лишь раздражало обоих, и в итоге Адель пришлось сдаться – она осознала, что не может сделать совершенно ничего для того, дабы примирить их.
Её беспокоило лишь то странное обстоятельство, касающееся того, что поведал ей Оливер. Она долго боролась с собою и почти не спала по ночам, то плача в подушку, то просыпаясь в раннее время, ощущая, что сон более совсем нейдёт к ней. Из–за этого недосыпа она стала куда раздражительнее, и сдерживали её теперь разве что книги и уроки – несмотря на все заботы, тревожившие её, Адель старалась продолжать учиться столь же усердно, как и в начальных классах. Когда же отец привычно намекнул ей, что квартира нынче не вся убрана, она, разозлившись, бросила тарелку, которую мыла, прочь. Впервые в жизни она кричала на кого–либо – а тем более, на отца. Всё, что накопилось в душе её за эти годы, вмиг выплеснулось в нескольких лишь словах ему. Как и полагается крикам, они были отрывчатыми, почти неосознанными. После она плохо помнила хотя бы часть того, что наговорила ему – знала лишь, что впервые в жизни своей упомянула об его тяге к алкоголю. Адель уже не была маленькой девочкой, чтобы не осознавать, что, в действительности, отец возвращается поздно с работы и тут же засыпает вовсе не от усталости, а от вредной привычки, что без женской руки с годами лишь закрепилась в нём. Многочисленные бутылки, оставленные им, приходилось выбрасывать именно ей, а недопонимание, что когда–то произошло между ними, так и не разъяснилось, совершенно разрушив какие бы то ни было отношения меж отцом и дочерью. Но в действительности, то что принимала она за злость его и холодность, воистину, было лишь проявлением чувств его, ведь Адель напоминала ему ту женщину, которую он искренне любил.
После криков она, опять же, совершенно не осознавая, что делает, осела на пол и горько заплакала. Крис Батлер был совершенно растерян – и как не быть, впрочем, растерянным, осознавая, что дочь твоя повзрослела? Он присел рядом с нею, принимаясь не упрекать её, чего ожидала вначале Адель, а лишь легонько поглаживать по спине и обнимать. Он всё шептал ей какие–то слова о том, как был несправедлив по отношению к ней, что впредь обещает исправиться и присматривать за нею так, как надлежит отцу, но Адель уже настолько расчувствовалась, что, не в силах вытерпеть так много событий за один лишь день, убежала в свою комнату.