Она совершенно не понимала изменений, происходивших с нею в последнее время. То она смотрела на вещи, окружавшие её, слишком восторженно и радостно, то ей хотелось в каждую минуту начинать плакать и кричать на всех на свете. Она не могла не видеть, как меняется внешне, но отчего тогда происходили изменения её внутри? Ей даже в какой–то момент пришла ужасная мысль о том, что она превращается в какого–то монстра, но Адель, будучи уже достаточно осознанной для такого рода идей, вмиг отмахнула от себя прочь сии доводы. И дни её продолжались бы обыкновенно, если она так сильно не горевала бы об Оливере. Она то и дело вспоминала то, о чём он поведал ей, но когда видела его, когда он дарил ей свою лучезарную улыбку – просто не решалась вновь завести этот разговор. Услышанное от него казалось ей сказанным на чувствах. Точно также она сильно расчувствовалась в тот вечер, когда накричала на отца – так есть ли толк том, чтобы вспоминать сейчас это?
Когда они шли с Оливией домой после очередной игры, подруга её щебетала подобно птице, восхищаясь игрой то Джейна, то Бэйкера, то Джеффа. Адель до сего момента даже не знала, что все мальчики со всеми этими фамилиями учатся в её школе, а уж тем более – играли сегодня в баскетбол.
– А где Мэлтон–то твой? – спросила её Оливия. Адель на секунду остановилась, но в голове её не промелькнуло ни одной мысли удивления. Она только лишь качнула головою в ответ – весь этот день голова у неё практически шла кругом, и чувствовала она себя не очень хорошо. Оливия, будто почувствовав, что с нею творится неладное, осведомилась об её здоровье, но после некоторых безуспешных попыток узнать об этом, оставила подругу в покое. Она уже не была так жизнерадостна и болтлива, как прежде. Глаза её всё ещё, разумеется, горели весельем и счастьем, но ни от кого в классе их не укрылось, что Оливия стала куда спокойнее, чем раньше. И она по собственному опыту знала, что если Адель что–то тревожит, то лучше не трогать её вовсе.
Вернувшись домой, Адель ощутила себя такой усталой, каковой никогда, кажется, не ощущала. Все предметы дома практически плыли у неё перед глазами. Она со вздохом взяла оставленную отцом бутылку и вынесла её на улицу, среди всего мусора. На горизонте темнело всё больше, и лишь фонари печально догорали на почти безлюдной улице, сплошь уложенной булыжником. Когда девочка собралась было войти обратно в дом, она вдруг заприметила шедшего по улице отца. Он немного пошатывался из стороны в сторону, глядя куда–то пред собою и точно бы направлялся к кому–то неведомому, но вдруг резко свернул в сторону, прямо к их дому, и заприметил Адель. Она не произнесла ни слова и вошла в дом. Состояние то ли усталости, то ли некоей отрешённости, в котором пребывала она с самого утра, не оставило её и теперь. Она ощутила нестерпимую боль в животе, но прежде чем успела опомниться в ванной комнате, с ужасом осознала, что видит пред собою кровь, невзирая на то, что она нигде не поранилась. Адель первое время пыталась перевести дыхание, не в силах осознать, что происходит, но после уже её стал звать к себе Крис, при самом первом взгляде на дочь за этот вечер осознавший, что что–то случилось. И когда она не отзывалась уже достаточно долгое время, почти без сил сидя на кровати и не смея больше плакать от того лишь, что её столь сильно вымотали слёзы, он вбежал к ней в комнату, пытаясь осознать, что происходит. – Отец, я больна, – она взглянула на него своими невероятно синими глазами, которые не потеряли цвет даже теперь, когда она совершенно для него выросла, красными и вспухшими от слёз, а после отвела этот полный горечи взгляд, не зная, что вымолвить дальше. Ему оставалось лишь утешать её – как он, в силу противоположного пола, только мог это сделать, уверять, что с нею всё хорошо… но сердце его при этом болезненно трепетало в груди.
XVIII.
– Готов?
Райан поднял голову. Сверху на него смотрел Мэтью. На плече – старая дорожная сумка Тёрнера. Он не очень–то хорошо помнил, как собирал вещи, так что считал, что, вероятно, Мэт занялся и этим тоже. Вот уже несколько дней подряд он не мог не только ни ощущать ничего – ни одной мысли не приходило в голову ему. А тут ещё внезапно звонок Бенджамина Брукса – так неожиданно и в то же время неудачно влетевший в его жизнь. Райан всё не мог смириться с произошедшим в конце его университетской жизни, а потому всею душою своею словно бы остался там.