– Я убирался на полке и нашёл кое–что, Адель, – произнёс он спокойным тоном. Голос его слегка подрагивал, как и рука, в которой была зажата небольшая книжица, напоминавшая скорее блокнот, нежели литературное произведение. – Думаю, это твоё.
Как только взгляд её упал на принесённую им вещь, Адель вмиг поняла, что именно принёс он ей, и чувства так сильно захватили её – ведь только что она как раз думала об этом! – что она чуть было не бросилась обнимать и целовать своего отца, разливаясь в благодарностях ему. Однако отвечала она ему не так, а лишь со спокойной, но радостной, улыбкою, и уже этого достаточно было Крису, чтобы заставить от любви и счастья трепетать его сердце. Он покинул её, не произнося больше ни слова, пока она некоторое время молча улыбалась, прижимая книжицу к своей груди. Да, она прекрасно помнила, что именно за вещь это была. Она начала этот дневничок ещё маленькой девочкой и не открывала после того ни разу, но это означало лишь, что в тот момент самые искренние чувства и мечты были занесены на страницы его.
Она с улыбкой и смехом пролистала несколько страниц. Обыкновенно везде, абсолютно на каждой из них, она описывала самые наилучшие, по её мнению, качества Оливера, рассказывала, за что, как считает она, любит его. Она пыталась здесь же рисовать свои и его портреты, соединяя их так, будто они стояли вместе. Из детских набросков и силуэтов выходило это из рук вон плохо, но вполне достаточно для того возраста, в котором были они нарисованы. Однако больше всего забавляли Адель именно слова, каковые писала она о нём, повторяя снова и снова, что скучает о нём даже в тот самый момент, когда находится с ним рядом. Вероятно, именно в тот самый момент она была до глубины души ослеплена любовью к нему.
Сейчас она не могла сказать, чтобы что–то изменилось в ней. Чувства её выросли и окрепли, стали куда более явными и терзающими душу, но она не строила теперь из них глупых надежд на то, что они могли бы быть нынче с Оливером вместе. Она не была глупа и видела, как смотрит он на других девушек, которые постоянно бегали за ним, и каким взглядом смотрит на неё. Она вдруг для себя решила, что подобным взглядом не одаряет он даже Оливию, когда они видятся, но после стала нещадно корить себя за эти мысли, считая, что таким образом она издевается над чужим несчастьем – она всё ещё не могла смириться с мыслью о том, что лучшие друзья её враждуют. Она не заметила, как за этими размышлениями положила дневничок к себе в портфель, но после махнула рукой на это, посчитав, что, впрочем, правильно распределив время, она может ознакомиться с его дальнейшим содержанием на перемене в школе и даже, наверное, показать Оливии – вот, кто наверняка с самого первого класса знал о чувствах, каковые питает она к своему лучшему другу!
Другой день проходил довольно привычно для неё. Она встретилась с Оливером пару раз, и всё это время он рассказывал ей о своих успехах в баскетболе. Как и всегда, совсем мало понимая в этой игре, она слабо улыбалась, слушая скорее свои мысли, нежели его. Что, если бы с этой самой улыбкой и тем же вдохновением он признавался ей в любви?
– Ну, а теперь мне пора бежать! – произнёс он, тепло прощаясь с нею, и, когда они собирались совсем уже расстаться, ей на мгновение пришла безумная мысль показать дневничок Оливеру, но, смутившись одного лишь упоминания самой себе об нём, она так испугалась, что, залившись краской, стремглав убежала обратно со стадиона в школу. Она так была поглощена в тот момент своими мечтаниями, что ей даже послышалось, будто друг окликнул её, что, очевидно, не могло быть правдою.
В остальном же день проходил как обычно. По возвращении домой она, не желая терять времени даже на еду – таковое её поведение обыкновенно раздражало отца, тут же принялась за уроки. Она была лучшей ученицей в классе ещё с начальной школы, и проблемы у неё были разве что с математикой, но упорными усердиями она смогла, скрипя зубы, выучить и её. Ей, правда, приходилось оттого некоторое время только лишь корпеть над учебниками, не замечая, как проходит март, и в тёплую, хотя местами и дождливую погоду, начинают высыпать во двор дети. Однако это в действительности принесло свои плоды – миссис Осборн, заметив, как старательно пытается она понять предмет её, и как усердно при этом подходит к каждой изученной ими теме, вскоре совершенно перестала придираться к ней по какому–либо поводу, и геометрия с алгеброй, прежде недоступные ей, теперь давались легко. По черчению её хвалили всегда, сколько она себя помнила. Благодарить за это она должна была, в первую очередь, миссис О’Салливан, мать Конана, которая в таком раннем возрасте привила ей любовь к рисованию, созданию иных миров из набросков и чёткости в построении линий. В рисовании никогда не должно быть ошибок – это она запомнила на всю свою жизнь. Хотя они больше никогда не виделись с этой доброй и весёлой женщиной, а, значит, не занимались, Адель непрестанно повторяла всё пройдённое с нею каждый раз, когда брала в руки карандаш. Она прекрасно знала, что линия горизонта ни под каким предлогом не должна падать, а потому начинала любую свою работу с того, что выводила её – без линейки и других принадлежностей, а «на глаз», доверяясь собственному зрению и умениям.