– Вам так не нравится дома? – вдруг перешла она на вежливый тон, и он не смог не улыбнуться.
– Не то чтобы не нравится… Я пообещал себе не возвращаться туда – в края, похожие на мой дом, пока поистине не обрету себя как режиссёра. А такового пока не произошло.
– Но вы ищете славы. И стремитесь к ней, беззаветно стремитесь, – она задумчиво размешивала ложкой в чашке. – И это хорошо, разве нет?
– Вероятно, – он придвинулся ближе. – Вы так считаете?
– Считаю, – призналась она.
Он помолчал, но после продолжил, разрываясь между обуявшим его счастьем и холодным разумом, на который, без сомнения, повлияла его гордость.
– Что ж, как я и говорил, я покидаю вас. А потому прошу не вспоминать обо мне плохо, сколь бы такового я ни совершил по отношению к вам, – он быстро поднялся и спешно вышел, а она, вначале поражённая, неожиданно даже для себя самой, тут же опомнившись, выбежала из кафе.
– Постойте! – кричала вслед ему Зои. Что позволял себе этот молодой человек! То он грубо, совершенно непозволительно спешно лезет к ней с излишними нежностями, то, едва успевает растаять она, сбегает! – Мы ведь, наверное, всё же увидимся после? Неужели вы так скоро…
– Les carottes sont cuites,[1] – обернулся на мгновение он, растерянно взмахнув руками.
– Что? – переспросила она, ни слова не поняв.
– Мой самолёт завтра утром, – он махнул ей рукой, но не мог скрывать счастия, кое теперь отражалось в его сияющих глазах и улыбке. Она готова была побежать за ним теперь, несмотря ни на что! И она ждёт дальнейшей встречи – вот, что самое для него главное. – Но вы знаете, что меня можно найти по тому номеру, с которого я вам так часто звоню.
– Дурак! – крикнула она ему вслед, всплеснув руками, в ответ на что он лишь счастливо рассмеялся, отправляясь спешным шагом прямо к съёмочной площадке. Завтра ему предстоит покинуть родную страну, но в сердце его теперь не было страха, каковой был когда–то, когда он уезжал из Лондона. Напротив, он был совершенно спокоен. Впереди было что–то новое и необъяснимое ему сейчас. Что–то, что, вероятно, принесёт ему лишь удачу. А мысль о том, что он всё же не безразличен Зои – пускай даже она любит его лишь братской любовью, столь отличимой от столь сильной его, по отношению к ней – пусть! Он думал только о предстоящем отъезде и о ней, и так и заснул мёртвым сном, совершенно измождённый той борьбою, которою с самого рассвета этого дня вели его сердце, робость и гордость.
[1] Морковки уже сварены (фр.) Поговорка, означающая, что менять что-то уже слишком поздно, потому что оно сделано
XXIV.
Всякая, даже самая, казалось бы, самая плохая, горечь рано или поздно проходит. Адель читала о подобном не раз, впитывая в себя таковые слова с самого детства, но теперь впервые для себя по–настоящему осознала, сколь сильно книги отличаются от жизни. Она считала теперь, что именно поэтому их и пишут – людям мало своих страданий в реальности. Им всегда нужно погрузиться во что–то большее, прочувствовать на себе другую жизнь. Она уж и не представляла, как с таким грузом живут писатели – думала она в тот момент исключительно о читателях. Но при этом, если при любых горестях в книге всё обыкновенно разрешалось хорошо, то подле себя она не видела нынче ни единого лучика счастья. Она не переставала плакать каждую ночь, то осознавая весь ужас той трагедии, что постигла её, то с ненавистью думая о том, какие ужасные вещи может она помыслить в отношении своих друзей.
Теперь она всё больше внимания обращала на них двоих, и, видимо, как раз потому стала встречать их в школе вместе чаще. Мэлтон и Шейл больше не стремились скрывать свои отношения. Нынче, когда всё, по их мнению, разрешилось, они готовы были встречать друг друга улыбкою и день ото дня не переставать мысленно благодарить Адель за подаренное им счастье. И если Оливер со своей стороны совершенно не интересовался этим, то Оливию первое время крайне задевали чувства подруги. Та была такой скрытной, что она совсем не знала, любит ли она по–прежнему Оливера, как это было с нею в детстве, или уже нет.
Адель всегда встречала их радушно и со счастливой улыбкою. За эти несколько недель она научилась сдерживать подступавшие слёзы и, закусив трепетавшие губы, обыкновенно приветствовала их самыми обычными вопросами, спрашивая, например, как у них дела. И речи не было о том, чтобы они с Оливией продолжили ходить в школу вместе. Она ни разу не видела их с Оливером, идущих туда вместе, но могла представлять себе это, а после с тоской отбрасывать от себя этим мысли. Несколько раз она замечала маленького Райана, бегущего теперь в школу без сестры, и думала о том, как, должно быть, мистер и миссис Шейл рады, что их дочь повзрослела… Но на мыслях о том, что на месте её могла быть она, Адель, девушка вновь и вновь останавливала себя и погружалась либо в книгу, либо в музыку – полюбившееся ей занятие, с тех пор, как она в принципе узнала о существовании радио. Нельзя было сказать, чтобы у неё были такие уж сильно развитые музыкальные предпочтения – скорее, она слушала всё, что подходило под её настроение. И одновременно рисовала. Музыка и рисование стали представлять для неё особую гармонию, которая лишь немного отпускала все её страдания этого мира.