– Должно быть, в Ливерпуль. Должно быть, в Лондон… – он перечислил ещё несколько незнакомых ей городов, но она запомнила лишь первый и, во что бы то ни стало, тут же решилась поступать туда. Она не думала ни о том, каким образом отцу придётся оплачивать обучение, ни как удастся ей одной прижиться в незнакомом городе, но поняла теперь это для себя наверняка. И это не давало больше ей покоя. Она поедет за Оливером хоть на край света, даже если он женится на ком–либо – лишь бы быть как можно ближе к нему.
– Я надеюсь, у тебя всё получится, Оливер, – улыбнулась она, пряча свой взгляд в пол. – Ведь ты мой лучший друг и... – она не успела больше сказать ни слова, потому что заметила, как стремительно он приближается к ней – ещё секунда, и она отдала бы всё на свете, чтобы поклясться, что никогда в жизни ни его, ни чьи–либо губы не оказывались к ней так близко!.. Однако в то же мгновение она ощутила тёплое прикосновение к своей щеке, и не смогла не улыбнуться, прикладывая ладонь к горящему месту. Мэлтон не улыбался. Казалось, он изучал её взглядом, а после произнёс: – А теперь передашь меня моей возлюбленной?
Эти слова больно кольнули её в сердце, но она не подала вида, а лишь объединила их с Оливией руки. Губы её продолжали трепетать в улыбке, а мысли продолжали тревожить совсем уже иные события. И это была отнюдь не песня Abba – The Winner Takes It All, под которую танцевали её друзья. Она глядела на счастливую пару и не без горечи осознавала, что потеряла Оливера окончательно.
***
Она выбежала из залы сразу же, потому что ощущала, что больше не в силах сдерживаться. Однако прежде чем она дала слезам спуск, она вспомнила о вещице, которую до сих пор крепко сжимала в руке. В лунном свете, едва пробивающемся из окна, смогла она рассмотреть старые страницы, которые в последний раз перелистывала месяца два назад. Ничто на них не изменилось – Оливер, если и прочитал всю ту детскую чушь до последней, ничего здесь не дописал, но и не исказил. Она дошла до самых последних записей, где клялась себе – уже и не помнила при этом точно, на чём, что если когда–либо отдаст его Оливеру, то непременно попросит что–нибудь написать здесь же, в ответ. И она и подумать тогда не могла, что это случится взаправду! Правда, отдала она его не сама, а всего лишь по воли случая – оставив тогда на площадке после их очередного разговора. Она дошла теперь до тех мест, где почерк её кончался, и начинался иной, немного грубый, прожигающий насквозь своею твёрдостью и нажимом страницы. Она не привыкла к его почерку… Впрочем, теперь она могла сознаться себе, что даже как он пишет, ни разу в жизни не видела! Что же тогда, в сущности, она знала о своём друге – ни о тайных отношениях с Оливией, ни об его почерке она и не ведала до недавнего времени! Она вдруг вспомнила, как Оливия укоряла перед нею Оливера, говоря, что времени у него полно, и тратит он его отнюдь не на баскетбол. Теперь же она понимала, сколь слепа была в те моменты – ведь подруга наверняка догадывалась, чем именно собирается он заниматься, когда отказывается провести время с нею. Однако принявшись вчитываться в написанное, она отбросила от себя все эти горькие мысли. В сердцах она умоляла его не написать ничего, что могло бы устыдить её и опустить в его глазах, но вскоре с облегчением обнаружила, что подобного там не было совершенно.
Сколько раз корила она саму себя в своих же записях в дневничке! Да, она была слепа, но догадывалась, что он может быть уже влюблён в кого–то. Именно потому так боялась она признаться ему и тем самым, как она считала, разрушить их дружбу. И именно по этой же причине страшилась и спросить Мэлтона о предмете его любви. «Я думаю, – писал он ей своим размашистым мальчишеским почерком, – ты очень хорошая, добрая, милая, отзывчивая, умная и ни капли не дурочка – даже если любишь такого, как я. Адель, я причинил тебе немало тревог, но со временем ты разлюбишь меня. Знаю, ты всегда при этом будешь хорошо ко мне относиться. Я в этом уверен. Я не хочу, чтобы ты более страдала – представляю, как тебе, должно быть, было тяжело всё это время. Но давай останемся ЛУЧШИМИ ДРУЗЬЯМИ».
Она дочитала, и слеза–таки скатилась на последнее написанное им слово. Она вспомнила, как он легонько поцеловал её в щёку, и дотронулась до неё, будто надеясь, что та продолжает пылать от поцелуя, но она была холодной и мокрой от рыданий, сдавливающих ей горло. Она понимала, что больше не может находиться на этом выпускном и, пока шла к выходу, ощущала себя будто совсем не в этом мире. Ей было так больно, как никогда в жизни, хотя боль сия была вовсе не физической. Её не бил отец. И она не падала с велосипеда. Это было что–то не ясное ей, а оттого – ещё более чувственное и больное. Какие–то отдалённые звуки музыки продолжали доноситься из зала – как назло, после того, как она покинула вечер, медленные танцы там прекратились.