Однажды Адель уносила тарелки из столовой и внезапно вспомнила, как когда–то она также помогала маме. Размытый образ с прекрасным лицом, на каковом от счастливой улыбки при виде дочери каждый раз вспыхивали ямочки, и густыми длинными волосами, которые Адель когда–то так любила причёсывать, расправляя одну за другой пушистые пряди, появился перед глазами, и тарелка выпала из рук девочки. Адель присела на колени. Она не знала, от чего плачет больше – от стыдливости за то, что всё же забыла, как выглядела мама, или от памяти о прошлом.
– Адель? – раздался голос из соседней комнаты, и отец торопливыми шагами подошёл к ней и остановился у неё за спиной. В последнее время это была редкость – что он не проводит время, закрывшись у себя в кабинете, или не спит. – Адель, что случилось? – он обхватил лицо её руками, и по обеспокоенному взгляду его Адель поняла, что слёзы продолжают катиться по её щекам. Крис посмотрел на лежавшие на полу осколки и, кажется, всё сразу понял.
Обыкновенно при виде этого строгого и угрюмого лица, на котором столь долгое время лежала суровая печаль неизлечимого горя, в то время как жизнь маленькой девочки не остановилась и продолжала бежать своим чередом, Адель робела и замыкалась в себе. И так никогда особенно не близкий к ней человек становился тогда для неё ещё более недосягаемым, а, потеряв мать, она пыталась отыскать ласку хоть в ком–то близком ей. Ни Оливия, ни Оливер не могли дать ей этого, и когда девочка начинала грустить, равнодушно осведомлялись, что вызывает такую огромную печаль на её лице. Лишь отец мог бы понять её в этой ситуации и приласкать, но каждый раз ей приходилось только переминаться перед ним с ноги на ногу, теребя полы своих цветных платьев. Временами что–то как будто ныло у неё в груди, и ей безумно хотелось самой броситься ему в объятия, чтобы он обнял её, посадил к себе на колени и приласкал хотя бы словами. Не раз в её голове возникали мысли, с какой бы радостью она прильнула к его груди и, быть может, они поплакали бы вместе с ним – маленький ребёнок и суровый замкнутый в себе мужчина – об их общей утрате. Но отец продолжал смотреть на неё каким–то затуманенным отрешённым взглядом поверх её головы, совершенно не обращая внимания на перепады её настроения и на огромное горе, так надолго отпечатавшееся на её лице, каковое не могли смыть ни многочисленные радостные встречи с друзьями, ни успехи в школе. И она вся сжималась под этим взглядом, как если бы была запуганным ещё с младенчества щенком. Посмотри он хоть раз на неё по-настоящему глазами отца, он прочёл бы в её зорком девичьем взгляде волнения и страхи, каковые были вызваны уже лишь тем, что родной отец, наконец, посмотрел на неё.
– О Господи, Адель, – отец быстрыми шагами преодолел расстояние между ними – ему, такому высокому и недосягаемому, это ничего не стоило; это бы ей, Адель, приходилось быстро перебирать своими хрупкими ножками, чтобы так долго идти к отцу. Он присел перед ней на корточки и крепко прижал её к себе. Дрожа и не понимая своих чувств, ощущая, как мурашки от непривычного ей прикосновения тёплых мужских рук бегут по её спине, Адель лишь продолжала плакать, не в силах остановить свои горькие слёзы, хотя и боялась замочить ими рубашку отца. Она долго ещё не могла успокоиться и перестать плакать, пока он, сидя пред нею, поглаживал её по спине и голове, временами целуя в обе щеки и тихо, почти шёпотом, прося её перестать плакать.
– Помнишь ли ты маму, Адель? Помнишь? – тихо спрашивал он её.