Райан часто закивал, но тут же полушёпотом произнёс:
– Я подумал, может, хоть кто–то может это оценить, – почти шёпотом говорил он. – Я выявил некоторые детали, которые уже стали стереотипами для многих фильмов. Полагаю, это нужно будет менять.
Мэтью всё ещё был в восхищении – и теперь Райан видел, что это именно восхищение, а не постановочная радость. У самого Мэтью никак не выходило из головы, что Райан Тёрнер – сам Райан Тёрнер – на коего он пытался равняться всё это время (что у него, однако, из рук вон плохо получалось), пока следил за всеми его успехами, пока наблюдал, как он закрадывался в тихие уголки в университете и либо слушал там что–то, либо смотрел, либо читал, сидя на подоконнике! – вдруг заговорил с ним – к тому же, о таких важных вещах, да ещё и предложил ему прочесть свой сценарий! Мэтью не знал, как быть режиссёром и что это такое. Но в Тёрнере он разглядел это в первую же минуту, как тот вошёл в аудиторию. Райан наблюдал молчание его и делал поспешные выводы. Ему казалось, что скоро его станет сторониться и он, что выбрать его в качестве оценщика было неверным решением, и его бурная радость вызвана возможностью посмеяться над ним, Райаном. Обида наверняка выразилась на лице его, и Мэтью, немного озадаченный, решился подкрепить её и уверенно пообещал:
– Я прочту. Обязательно прочту в ближайшее время.
И хотя уже темнело, Райан знал, что день ещё не окончен. Только приехав учиться, Райан не то что не стремился разговаривать с кем–либо, но и робко ходил по институту, путал различные входы и кабинеты. А теперь, спустя столь краткое время – всего четыре года, очутившись в знакомом крыле, он действовал уверенно и незамедлительно зашагал по ступеням, ведущим наверх, и вскоре уже был на нужном этаже. Когда тот самый кабинет предстал глазам его, он некоторое время переминался с ноги на ногу, не решаясь войти, после всё–таки решился постучаться, от волнения дёргая воротник рубашки. Из–за двери раздался положительный ответ, и Райан вошёл. Мистер Руфис сидел за столом и что–то сосредоточенно писал. Неподвижный его взгляд вдруг случайно упал на вошедшего.
– Райан? – в изумлении произнёс он. Почему вы…
– Простите, сэр, – Райан, продолжая немного смущаться, вытащил из сумки работу, над которой так давно трудился. Даже сейчас, вытаскивая эти листки, он вспомнил, сколько времени у него ушло на неё. – Я немного задержал её на сей раз и решил попытать удачи отыскать вас здесь, – произнёс он, протягивая курсовую преподавателю. В голове его проносились нелецеприятные мысли на свой же счёт, и, покуда делал он всего несколько считанных шагов к столу мистера Руифса, он не переставал корить себя не только за позднюю сдачу курсовой, но за этот нелепый вечерний визит свой, а после, отойдя, переминаясь с ноги на ногу, начал ждать. Слишком уж многое стало связывать его с ним в последнее время, и Райан не знал, как к этому относиться. Общение с авторитетом и придавало ему сил для будущих свершений и… пугало.
– Райан, вы знаете, который час?
От Райна не укрылось, с каким укором сиё было сказано. Юноша вздохнул и уставился в пол.
– Простите, сэр. Я готовился к защите и поэтому сдал работу запоздало. Я прекрасно понимаю это, но, уверяю вас, в следующем году…
– Я не о том, Райан. Что вы делаете здесь в такое время?
Он вновь поднял голову и во все глаза уставился на мистера Руфиса. «Время? – подумал Райан. Что мне время? Оно мешает мне успевать сделать все мои дела. Разве понятие «время» что–то значит для киношников, хоть и будущих? Разве не просиживали также допоздна за занятиями и фильмами великие режиссёры, чтобы стать таковыми? Да что там режиссёры! Все великие люди. Чтобы хоть чего–нибудь достичь, разве не нужно ко многому стремиться? А что есть стремление, если не растрата всего себя на любимое дело и, в первую очередь, всего своего времени?» Для Райана это была своего рода прописная истина и то, что его спрашивали об этом, вызывало у него недоумение. Но, несмотря на все мысли, которые в тот момент копошились в его голове, произнести он не смог бы ни перед кем – даже перед Мэтью, ни одну из них. На досуге он сочинял превосходные в роде своём экспромты, однако же не в силах был что–либо сделать или же сказать в нужную минуту.