– Я… мы… Мы немного разговорились с мистером Фёртом. Мэтью Фёртом, с нашего курса, сэр – Райан прокашлялся, скрывая своё смущение. – Вы, должно быть, знаете его… – он замялся. «Я точно выгляжу дураком. Сейчас выгонит без лишних слов», – ораторские речи, которые, как иногда приходило ему на ум, он мог бы читать с таким вдохновением, сменились неуверенностью и словами оправдания.
– Я знаю, – произнёс мистер Руфис непроницаемым тоном. – И что же вы думаете о стереотипах в фильмах?
Райан обомлел. Мистер Руфис не смотрел на него, а раскладывал бумаги на столе. «Неужели он всё слышал? Неужели с первого до последнего слова – весь наш разговор? И ту часть про сценаристов, и мои неуклюжие сценарии?» На лице Райана яркими пятнами выступила краска. Он никогда не умел скрывать своих эмоций, даже если дела касались чего–то важного – того же непростого разговора с родителями или сдачи экзамена, где следовало бы чувствовать себя уверенным и отрешённым от всего на свете кроме учёбы. Но время длилось, и по гнетущему молчанию было ясно, что мистер Руфис ожидает ответа. Быть в центре внимания и наблюдать, что его действительно слушают, Райану нравилось ещё со школьных времён. Однако же мистер Руфис был для него настоящим авторитетом. А пред таковыми, как известно, тяжелее всего высказаться и верно сформулировать мысли свои. Однако Райан собрал волю в кулак.
– Я не уверен в своих доводах, сэр. Я не так уж и хорошо ещё разбираюсь в кинематографе, ведь я только учусь.
– Правда? Однако с мистером Фёртом вы обсуждали обратное, – удивлённо спросил его мужчина, лишь на мгновение подняв глаза, а потом вновь невозмутимо принялся за какие–то бумаги на своём столе. Слабо горела настольная лампа. Где–то издалека, в той части университета – прямо за этой дверью, Райану слышались чьи–то тихие шаги и голоса, даже переругивания; за стенами огромного белокаменного здания стрекотали сверчки, и вечерняя трава тихо напевала каждому из прохожих свои песни; а совсем вдалеке отсюда, за несколько остановок от кинематографического университета жил своей большой жизнью город, множество голосов сливались в унисон, но, хотя они и создавали свою большую городскую мелодию, каждый говорил о своём, а среди всего огненного разнообразия горели большие неоновые вывески, на которые когда–то так рвался посмотреть Райан. Он подумал обо всём этом и представил, как звукооператоры подбирают живую музыку к фильму, чтобы кинокартины не только существовали и занимали своим красочным изображением, но и поистине оживали в ушах зрителей, передавая эмоции так, чтобы те на два часа переселялись в них и жили. Жили жизнью иных людей, в иных событиях, в других местах. Он подумал обо всём этом, и ему вмиг нестерпимо захотелось сесть за новый сценарий. На сей раз – сценарий полноценный, с названием. Он бы так и назвал его: «Жизнь большого города», чтобы каждый смог увидеть столицу не только как город больших, но при этом у многих – несбывшихся надежд, но и как город одиночества.
– Я думаю, сэр, они не стоят быть высказанными, – Райан сделал большой глоток воздуха, чтобы не захлебнуться от собственных идей, и покачал головой.
– Уж извольте, – сейчас, когда юноша очнулся от своих мыслей, он осознал, что мистер Руфис смотрит на него. И это был отнюдь не просто взгляд преподавателя. Он проникал в самую душу, как взгляды жюри и экспертов обыкновенно проникают в нас на важных мероприятиях, где мы стремимся не столько быть выше всех на первых местах, сколько превзойти самих себя. – Признаюсь, вы меня заинтересовали.
Райан взволнованно вздохнул. Всё, о чём он думал целый год, можно было вот так, прямо сейчас, высказать своему любимому преподавателю, в коем поистине видел он авторитет. «Да вот только что выйдет из этого? Может, правда, он их и не воспринимает всерьёз… Только бы это было так. Впрочем, нельзя приготовить омлет, не разбив яйца». Райан снова вздохнул и, наконец, решился.
– Фильмы изображают нам идеализированную картину жизни. Такую, которая не существует и какой она никогда не будет. На экране обычно все счастливы, и у всех всё хорошо. За исключением, пожалуй, некоторых сюжетов, но даже в таких фильмах обязательно – счастливый конец. Писатели и художники обычно богаты, хорошие люди обычно без труда побеждают. А злодеев всегда легко вычислить и по внешнему облику, хотя мир на самом деле не делится на плохих и хороших. Изначально целью создания кинематографа было показать реальную жизнь. – «Что я несу? – крутились в голове страшные мысли. – «Вспомните!» Подумать только! Будто разговариваю с Мэтью!» Но ни разу за всю его речь мистер Руфис не прервал юношу, и это, казалось, только придало ему смелости и слаженности речи. – Кинематограф не возник в один миг. В какой–то момент людям стало интересно, а что, если бы фотографии могли двигаться? Это, конечно, красиво, когда все члены семьи сидят вместе, в сборе, но что, если бы они немного пошевелились? Попробовали наклонить голову на одну или другую сторону? Или как мужчина едет на велосипеде – ведь намного интереснее было, если бы он ехал прямо перед нами на экране, а не только в нашем воображении, когда мы смотрим на остановившуюся фотокарточку. И именно реальную жизнь первые кинематографисты и пытались показать. Настоящие моменты из мира, который, как раньше казалось, можно только остановить, теперь стало возможным перематывать и показывать заново, представлять перед всеми на экранах. До определённого момента, – голос Райана стал немного тише. Он, вероятно, и сам стал понимать, что перестарался, – пока кино не стали идеализировать.