– В городе учиться кататься намного проще, – успокаивал он дрожащую от накинувшего на неё свои лапы страха девочку. – Здесь нет крутых склонов, покрытых зелёной травой холмов. Дорога чистая, булыжная. Учиться кататься по ней – одно удовольствие.
Адель преданными невероятно голубыми глазами взглянула на него. До чего поражали они его всегда! Что–то было в них и от синего моря, на котором мальчику удалось побывать лишь раз, и от таинственного далёкого неба, и от этих полевых хрустальных цветок–недотрог, называемых колокольчиками. Он улыбнулся ей и, осторожно катя велосипед, наблюдал, как девочка начинает неторопливо крутить педали. «У меня получается, получается!» Она улыбалась. И он улыбался вместе с нею, не отпуская при этом своего верного железного коня. Детский её смех, такой звонкий и переливчатый, не мог не заразить. И Оливер тоже смеялся, хотя не видел в этом ничего смешного. Но когда она плакала, хотелось плакать и ему.
В отличие от Оливера в своё время, Адель отделалась всего несколькими небольшими ссадинами и ушибами. И когда она прибежала домой, улыбчивая и счастливая, довольная тем, что научилась кататься на велосипеде, отец не узнал её. Он, кажется, весь день провёл дома, потому что ни разу Адель не заставала его так рано после работы. Она пробежала мимо него, мельком успев заметить присутствие кого-либо в доме кроме неё, привычно поклонилась, ибо какого–либо иного вида приветствия с ним не знала, а он вдруг резко обернулся, перестав мыть посуду, чтобы иметь теперь возможность повнимательнее осмотреть дочь. До чего синие у неё глаза! До чего напоминают мать! Но вместо какой–либо нежности или любви на лице его привычно залегло суровое выражение, и, если бы Адель увидела на нём что–либо иное, она бы могла испугаться, но сейчас его поведению почти не придала значения.
– Адель, ты где была? – раздался его грозный голос. Девочка помыла руки, кое–как привела себя в порядок. Волосы её немного растрепались, да слегка загрязнились полы любимого летнего платья, но ссадины, она знала, должны пройти через несколько дней. Ещё при жизни в деревне они с Оливером и лазили по деревьям, и ползали по голой земле, так что такие небольшие болячки были ей не новы.
– Гуляла во дворе, отец, ты же мне разрешил.
Отец. И она никогда бы не назвала его «папой». Это слово ассоциировалась у неё с нежными заботливыми отцами, каковые – Оливия ей временами рассказывала о своём – могут нежно прижать дочь к себе, похвалить за успехи в школе, вместе с ней куда–нибудь ходить и даже улыбаться.
– Гуляла? Опять с мальчишками? – он спрашивал это не очень громко, почти бурча, своим обычным тоном, так что ничто не предвещало беды, но неожиданно спешно очутился рядом с Адель и, несмотря на то, что она в это время ставила кастрюлю с водой на плиту, резко дёрнул её за руку и потянул на себя, так что у неё скорее не от боли, а от обиды неосознанно выступили слёзы на глазах. – Отвечай! Опять? Опять?!
Но она не могла произнести ни слова, не ожидавшая, что на неё когда–либо будут так громко кричать. Ещё более ей было обидно оттого, что она не видела ни в чём своей вины, и что так вывело отца из себя – не могла понять. Тут взгляд его упал на её колени, и отец зашёлся в ещё более громком крике. Адель кое–как смогла вырваться из его цепкой хватки. Почему, почему в этом доме нет лестницы, ведущей на другие этажи, как в их прежнем домике? Адель бы закрылась в своей комнате и, дрожа всем телом, осталась бы там столько, сколько бы потребовалось. Но ей удалось спрятаться в небольшом чулане. Отец не сразу осознал, что она там, а затем долгое время пытался открыть дверь, бывшую на щеколде. Адель сжалась в комок, прижимая колени к груди и сцепив их руками, в кромешной темноте, между веников, совков, щёток, швабр и какого–то мусора. Она пыталась всегда убирать во всём доме, но, наверное, именно до чулана не добралась. Крики за дверью стихли. Кто–то, будто рухнув на пол, тяжело прислонился к двери, и Адель услышала тихий плач. Так плакал отец в тот страшный весенний день. Так плакал он сейчас, тихо постукивая в дверь и, кажется, произнося её имя. Но пульс девочки не скоро пришёл в норму, и только спустя несколько часов она смогла перестать дрожать и осторожно приоткрыла дверь. Та скрипнула. Но отец дремал, не слыша никого и ничего вокруг себя, и Адель по привычке стала трясти его. Немалых трудов стоило ей поднять его. Он, шатаясь, дошёл лишь до кресла и в него и упал. Уже смеркалось. Адель вытерла заплаканное лицо, собравшись идти в свою комнату, как услышала тихий вздох и шёпот. Шёпот такого знакомого голоса, каковой мог бы быть её любимым, но Адель любила отца той любовью, которая только лишь одним осознанием сидела в её голове – что он её родственник: «Изабель...». Он звал её маму.