***
Наутро она выбежала на улицу, когда едва пробивающиеся лучи солнца только–только стали нарушать привычно повисший над городом туман. Так она поступала и в детстве, выбираясь из тёплой постели и пускаясь босыми ногами по холодной и влажной от росы земле. Ничего не изменилось и сейчас. И именно это и нравилось Адель в этом лете.
Но, сколько бы она ни выражала своего счастья, Оливер заметил в её глазах тоску. Он замечал её уже не раз, и всё время ему казалось, что это связано с необыкновенным лицом Адель, с тем, что так падает на неё свет. С тем, в конце концов, что в её глазах отражался целый ей одной понятный мир. Но сегодня даже всё её поведение было каким–то иным, не тем, что прежде. Не обрадовал её и велосипед, а ведь вчера она так резвилась, наконец, научившись на нём кататься! Адель казалась какой–то особенно притихшей и робкой. Она всё чаще задерживалась глазами на солнце и небе, и Оливер, следуя её взгляду, никак не мог понять причины этого. Он окружил её всяческой заботой – более, чем когда–либо, просил забыть все их прежние ссоры и обиды – которых, между прочим, накопилось нимало за этот год. Даже дал обещание поговорить с мамой и вернуться из деревни как можно быстрее. Однако чувствовалось, что она была глуха ко всем его словам, и только лишь грустно вздыхала, продолжая внешне выдавать слишком наигранную весёлость. Но когда он упомянул свою мать – отца своего Оливер никогда не видел – она вдруг отшатнулась от него, села в сторонке и неожиданно горько заплакала. Оливер, как и любой другой мальчик его возраста, не мог выносить девичьих слёз, а Адель, итак всегда такая скрытная и застенчивая, его особенно растрогала, и он, почти не осознавая, что делает, тронул её за плечи и слабо обнял. Знакомое чувство вспыхнуло в нём. Вспомнился вечерний лес с обвалившимися после дождя мокрыми деревьями, в который он, как только настала сухая погода, позвал Адель. Вспомнилось чувство, когда–то бередившее его сердце – как он часами мастерил те кольца из одуванчиков, а на руках, пальцах и одежде, меж тем, оставался противный белый сок, который так лип ко всему, к чему бы Оливер ни прикоснулся, и так горчил, когда он пытался отделаться от него слюной. Вспомнились медовые дикие яблоки. Белый налив. Это был особый сорт этих белых фруктов, каковые были не просто сладкими – они действительно были медовыми! И пока вокруг пахло этой сухой древесиной, утренней влажной травой, одуванчиками и мёдом, почудилось ему ещё и то, что от Адель тоже исходит какой–то особенный запах – смешивающий в себе их все одновременно. И он тогда тоже не мог осознать, что делает. Он просто приник к тёплым подрагивающим губам маленькой девочки и закрыл глаза, растворяясь в чём–то, так ещё до конца неясному ему.
Оливер открыл глаза. Пред ним всё ещё сидела Адель, едва сдерживающая свои слёзы. И он крепко прижал её к себе, подаваясь тому порыву нежности, что и прежде. Он спросил её, что с ней. Она долго не могла дать ответа. «Это всё отец», – было первое, что она произнесла своими трепетавшими губами, склоняясь к его плечу, как к единственному верному помощнику.
Оливер выслушал историю от начала до конца. Он и представить себе не мог, что именно девочка носила в своём сердце все эти годы. Услышал и про мать, которой не стало, когда Адель была в таком раннем возрасте – а уж ему уже было наверняка ясно, что такое смерть. Услышал о том, что она порой боится, ведь совсем почти не помнит её; видит иногда во снах слабый нежный образ, чувствует знакомый запах рук, мечтает, как та могла бы прижаться к ней, обнять её. Но вспомнить мать такой, какой она была, Адель не могла. Узнал Оливер и об её отце, который чуть ли не с ума сошёл с горя. Адель рассказывала, что он очень устаёт на работе, а по ночам порой слышится плач и имя матери из его уст. «Даже вчера он вышел из себя, – говорила девочка. – Из–за велосипеда… Из–за прогулки… Всего лишь из–за того, что я дружу с тобой, Оливер».